Чтение онлайн

Дедушка вынес его в дверь, а я тащил позади них ветви. Дедушка вскарабкался по склону впадины на вершину и положил Джона Иву на ветви. Мы завернули его в одеяла и одели ему на ноги мокасины. Дедушка свернул оленьи шкуры и подложил ему под голову.

Позади нас в небо вырвалось солнце и погнало туман искать тени в низинах. Джон Ива смотрел на запад. Через дикие горы и глубокие ущелья, сколько хватал глаз. В сторону Наций.

Дедушка сходил в хижину и вернулся с длинным ножом Джона Ивы. Он вложил нож ему в руку.

Джон Ива поднял его и указал на старую ель, согнувшуюся и искривленную. Он сказал:

— Когда я уйду, положите тело вон туда, поближе к ней. Она дала много молодых деревьев, она согревала меня и давала кров. Это будет хорошо. Пища даст ей еще два сезона.

— Мы это сделаем, — сказал дедушка.

— Скажи Пчеле [15] , — прошептал Джон Ива, — в следующий раз будет лучше.

— Скажу, — сказал дедушка.

Он сел рядом с Джоном Ивой и взял его за руку. Я сел с другой стороны и взял его за другую руку.

— Я буду вас ждать, — сказал Джон Ива дедушке.

— Мы придем, — сказал дедушка.

Я сказал Джону Иве, что, вполне может быть, у него грипп; бабушка сказала, он гуляет практически всюду. Я ему сказал, скорее всего, нам удастся поставить его на ноги, надо только как-нибудь спуститься с горы. Я ему сказал, а там он может пожить с нами. Я сказал, все дело только в том, чтобы поставить его на ноги, и тогда он, более чем возможно, справится.

Он улыбнулся мне и сжал мою руку.

— У тебя хорошее сердце, Маленькое Дерево; но я не хочу оставаться. Я хочу уйти. Я буду тебя ждать.

Я плакал. Я сказал Джону Иве, нельзя ли что-нибудь придумать, чтобы он задержался еще ненадолго, — может быть, до следующего сезона, когда будет теплее. Я ему сказал, в эту зиму будет хороший урожай гикори. Я ему сказал, практически по всем признакам видно, что олень будет жирный.

Он улыбнулся, но не ответил.

Он стал смотреть далеко за горы, на запад, будто нас с дедушкой рядом больше не было. Он начал прощальную песню. Давая духам знать, что он идет. Песню смерти.

Низко она зазвучала у него в горле, и она поднялась выше, и она становилась все прозрачнее.

Скоро нельзя было различить, слышен ли это ветер или поет Джон Ива. Его глаза туманились, мышцы горла двигались все слабее.

Мы с дедушкой видели, как дух ускользает из его глаз все дальше в глубину. Мы почувствовали, что он покидает тело. Потом он исчез.

Ветер засвистел вокруг нас и наклонил старую ель. Дедушка сказал, это Джон Ива. Он сказал, у него был сильный дух. Мы провожали его глазами, глядя, как клонятся верхушки деревьев: сначала на гребне, потом ниже и ниже, и в воздух поднимаются стаи ворон и с карканьем летят вниз вдоль склона. Вместе с Джоном Ивой.

Мы с дедушкой сидели и смотрели, как он уходит все дальше и теряется из виду за кромками и горбами гор. Мы сидели долго.

Дедушка сказал, Джон Ива вернется, и мы почувствуем его в говорящих пальцах деревьев. Что так и будет.

Мы с дедушкой достали длинные ножи и выкопали яму. Как можно ближе к старой ели. Выкопали глубоко. Дедушка обернул тело Джона Ивы еще одним одеялом и опустил его в яму. Он положил в яму шляпу Джона Ивы и оставил длинный нож у него в руке; он крепко его сжимал.

Мы сложили над телом Джона Ивы груду камней. Дедушка сказал, мы должны надежно защитить его от енотов, потому что он решил, что пищу должно получить дерево.

Когда солнце садилось, мы с дедушкой — он впереди, я следом — стали спускаться с горы. Мы оставили хижину такой же, как нашли. Дедушка взял с собой оленью рубашку Джона Ивы, чтобы отдать бабушке.

Когда мы добрались до ущелья, было за полночь. Я услышал крик плачущей горлицы. Ответа не было. Я знал, что она плачет о Джоне Иве.

Когда мы вошли, бабушка зажгла лампу. Дедушка положил на стол рубашку Джона Ивы и ничего не сказал. Бабушка знала.

После этого мы не ходили в церковь. Мне было все равно, потому что Джона Ивы там не было.

Нам оставалось быть вместе еще два года — нам с дедушкой и бабушкой. Может быть, мы знали, что время на исходе, но мы не говорили об этом. Теперь бабушка всегда ходила с нами. Мы прожили наше время сполна. Осенью мы показывали друг другу самые красные листья, весной — самые синие фиалки, чтобы их точно не пропустил ни один из нас, и чтобы мы вместе могли ощутить вкус и разделить чувство.

Дедушкин шаг стал медленнее. Его мокасины при ходьбе немного шаркали. Я носил в своем мешке больше кувшинов с продуктом и брал на себя больше тяжелой работы. Мы не упоминали об этом.

Дедушка показал мне, как скашивать удар топора, чтобы продвигаться по бревну было легче и быстрее. Я собирал большую часть кукурузы, оставляя ему початки, до которых ему было легко дотянуться; но я ничего не говорил. Я помнил, что дедушка говорил о старом Рингере, — чтобы он чувствовал, что все же имеет достоинство. В ту последнюю осень умер старый Сэм.

Я сказал дедушке, может быть, нам стоит позаботиться о другом муле, но дедушка сказал, до весны еще далеко; обождем, а там будет видно. Мы чаще ходили на высокую тропу — мы с дедушкой и бабушкой. Для них восхождение стало медленнее, но они любили сидеть и смотреть на кромки гор.

Однажды на высокой тропе дедушка поскользнулся и упал. Он не поднялся. Мы с бабушкой свели его вниз с горы, поддерживая с обеих сторон, и он все говорил:

— Я сам справлюсь.

Но он не справился. Мы уложили его в постель.

Зашел Билли Сосна. Он остался и сидел с дедушкой ночь напролет. Дедушка хотел послушать его скрипку, и Билли Сосна играл. Там, в свете лампы, со своей самодельной стрижкой, изогнув вокруг скрипки длинную шею, Билли Сосна играл. Слезы катились по его лицу, и текли на скрипку, и капали на одежду. Дедушка сказал:

— Перестань плакать, Билли Сосна. Ты портишь всю музыку. Я хочу послушать скрипку.

Билли Сосна всхлипнул и ответил:

— Я не п-плачу. Я п-п-простудился.