Чтение онлайн

Я сидел на заднем ряду, предусмотрительно захваченная Инструкция летчику лежала у меня на коленях, и я сверял то, что он говорил, с написанным. Удивительно, но Полтавцев слово в слово рассказал страницу, напечатанную мелким шрифтом. В конце он добавил, что летал на Су-9 десять лет назад и специально к сегодняшней встрече не готовился. Я был поражен феноменальной памятью генерала. Даже если он и вызубрил страницу текста, в чем я очень сомневаюсь, то и тогда ему честь и хвала. С этого момента я стал смотреть на него другими глазами. Я понял, что это незаурядная личность. Привлекало к нему и то, что говорил он на совершенно правильном литературном языке, ни разу не употребил матерных слов и ни разу не повысил голос. Но от его холодных правильных фраз пробегал мороз по коже. Закончив рассказывать про помпаж, генерал сказал Прыткову:

– Садитесь, по Вам будет принято решение. А вы, товарищ Штилерман, откуда знаете, сколько платят израильским летчикам? – И, не давая ему опомниться, заключил:

– Вы свободны, по вам решение тоже будет принято!

Пунцовый Миша, опустив голову, вышел из класса. Всем было понятно, что полк лишился еще одного летчика.

Окинув взглядом присутствующих, Полтавцев сказал, что в причинах происшедшего разберутся, а сейчас надо думать о живых, о возобновлении полетов, и, не прощаясь, вышел.

Вздох облегчения прошелестел по рядам. Несколько минут летчики сидели молча, не зная, дозволено или нет покидать аудиторию. Потом кто-то из «стариков» молча, направился к двери. За ним потянулись остальные.

В курилке, кто-то рассказал, что после поминок Штилерман зашел к телефонисткам и каким-то образом дозвонился до Главнокомандующего ПВО. Уж как его соединили с Главкомом, одному Богу известно. Тем более в то время все соединения производились телефонистками. Непросто убедить соединить не только с Главкомом, но и с его приемной, тем более заплетающимся языком. По всей видимости, Миша, на свою голову, нашел убедительные слова и доводы.

Нас же, молодежь, мучил вопрос: почему Полтавцев сказал про израильских пилотов? И через какое-то время мы узнали, в чем дело. Оказывается, зимой внезапное исчезновение Миши Штилермана из Джебела не было беспричинным. В один из вечеров, когда «старики» коротали вечер за «рюмкой чая», Миша, изрядно взяв «за воротник», имел неосторожность высказать крамольную мысль, что израильским летчикам за ту же работу, которую выполняем мы, платят гораздо больше. Патриотично настроенные собутыльники Олег Филиппович Гришин и Вася Чекуров, оскорбленные в своих чувствах, затеяли по сему поводу спор, который вскоре перешел в драку. К слову сказать, что Олег Филиппович, что Вася, с моей точки зрения, гораздо скорее могли бы продать мать родную, не говоря о Родине, чем Миша. Дело дошло до начальника лагерного сбора подполковника Сореля, который за годы службы изучил всю нашу прогнившую систему доносительства. Сочтя лучшим поставить командира полка в известность, чем дожидаться, когда компетентные органы сделают свои выводы, он доложил ему о происшедшем инциденте. Командир тоже доложил куда надо, и за смутьяном прислали самолет. Возможно, о происшедшем мы бы никогда и не узнали. Возможно, с Мишей была проведена профилактическая работа, но от полетов его никто не отстранял. Однако последняя его пьяная выходка испортила все и заставила начальников и чекистов вспомнить дела минувшей зимы. Всем было ясно, что Мишины дни как летчика сочтены.

Через несколько дней Штилерман убыл в Москву проходить внеочередную ВЛК и – вот неожиданность! – довольно быстро вернулся с допуском к полетам без ограничений. Надо сказать, что в ЦНИАГе – центральном научно-исследовательском авиационном госпитале – врачей-евреев было не меньше, чем в любом госпитале Израиля. Командир полка, повертев в руках медицинскую книжку летчика, сказал, что врачи неправильно его проверяли. Через пару дней Штилерману вручили громадный светло-коричневого цвета конверт, опечатанный пятью сургучными печатями, и отправили проходить комиссию повторно. Зайдя к нам в учебный класс, он растерянно показывал нам этот зловеще опечатанный пакет, как бы спрашивая, а что там в нем. Но всем и так было понятно, что ничего хорошего в конверте нет. На сей раз, Миша вернулся еще быстрее, чем в первый раз, но совершенно с другим выводом. Не помогли ему и друзья. В медицинской книжке кратко и жестко было написано: «По состоянию здоровья не годен к службе в Вооруженных силах СССР в мирное время, ограниченно годен в военное время». Так была поставлена жирная точка в военной биографии военного летчика, перечеркнувшая всю его дальнейшую жизнь.

Жернова государственной машины прокрутили попавшего в них офицера и выплюнули. Я часто вспоминаю этого нетипичного еврея, который посмел, хотя бы по пьянке, бросить вызов системе. Ни я, ни сотни моих знакомых и в мыслях не могли посягнуть на устои нашего государственного строя. Не потому, что были трусливы и всего боялись, а потому, что понимали всю бессмысленность протестов и возмущений. Наиболее «расчетливые» и «пронырливые» из нас еще курсантами вступали в ряды «горячо любимой» партии, справедливо полагая, что так гораздо легче пробить себе дорогу в жизни. Немного стыдливые и совестливые, тянули до последнего, до того, когда уже на кону стояла дальнейшая карьера. К таким, без ложной скромности, отношу я и себя, так как стал коммунистом в возрасте двадцати семи лет. Я был единственным комсомольцем – военным летчиком первого класса, к тому же летающим на самолете МиГ-25. Была, конечно, и малочисленная третья категория – беспартийных пилотов. В открытую они не высказывали свои взгляды, да и по жизни были, как правило, пассивными, довольствуясь малым. Какими убеждениями они руководствовались, предположить трудно. Все они заканчивали службу в звании не выше майора. Возможно, они и были настоящими русскими офицерами, верно служа Родине, и не давая себя «запятнать» причастностью к партии, в идеалы которой никто не верил. Я уверен, что в те времена абсолютное большинство становились коммунистами, в первую очередь, преследуя корыстные и крамольные для коммунистов цели – жить лучше. Других мотивов просто-напросто не было.

После катастрофы я на долгое время приобрел чувство вины в гибели своих незабвенных товарищей-командиров. Ведь дай я команду:

– Катапультируйтесь! – оба они были бы живы.

Но что случилось, то случилось, и невозможно отмотать назад время и исправить непоправимое.

Для себя я сделал однозначный вывод никогда не молчать в подобных ситуациях.

Шестого сентября, у нас была спланирована первая летная смена после катастрофы. Мы, как обычно, собрались у площадки перед автобусом, на котором ездили на аэродром. Володя Прытков, которого почему-то не отстранили от должности, коммунист с пятнадцатилетним стажем, озираясь, чтобы не слышали посторонние уши, сказал:

– Наверняка сегодня полетов не будет. Есть информация, что на Дальнем Востоке в Японию улетел летчик на МиГе-двадцать пятом. – И, немного помедлив, добавил:

– «Голос Америки» передал.

Я про себя подумал:

– Как же так? Заместитель командира полка слушает «Голос Америки» да еще и не боится об этом говорить. Мишу Штилермана выгнали за правду, а Прытков, по сути дела «убивший» двух летчиков, слушающий по ночам «вражьи» голоса, продолжает летать.

Конечно, сказал он это не от большого ума.

Несмотря на то, что впоследствии информация об угоне самолета подтвердилась, полеты нам не запретили.

Спустя некоторое время мы благополучно отстрелялись на полигоне. На этот раз Лашку нам не дали, так как в этом не было смысла: полк по итогам года из-за катастрофы выше двойки не получит. Стреляли по обычным парашютным мишеням.

Мишень я увидел километров за шестьдесят, как только у нее открылся парашют. Обнаружить ее было проще простого: яркий огненный шар и бледный зигзагообразный дымный след не заметить было невозможно. К тому же ее было хорошо видно на экране бортового радиолокатора.

«Захватив» и опознав цель, я доложил, что готов к работе. С земли получил разрешение на пуск. Спокойно включил подготовку ракет и накал на их головки, дождался, когда пройдет команда «Пуск разрешен!» – и нажал спусковой крючок гашетки на ручке управления самолетом. Яркий ослепительный факел вырвался из-под крыла и с шумом ушел в сторону висящего вдалеке огненного шарика. Сопровождая взглядом уносящуюся ракету, я продолжал лететь тем же курсом до тех пор, пока не увидел растущий в размерах парашют. Поняв, что слишком увлекся, создал крен около девяноста градусов и стал энергично отворачивать от своей мишени. Взрыватель ракеты был установлен на «невзрыв», и она пронеслась мимо мишени, как болванка, не причинив ей никакого вреда. Теперь мишень неумолимо неслась на меня со скоростью моего самолета – тысячу километров в час. Я успел вспомнить, что нас предупреждали не сопровождать взглядом пущенную ракету и что два года назад в подобной ситуации на этом же полигоне погиб немецкий летчик. Не успев как следует испугаться, я отчетливо увидел висящую на длинных стропах мишень чуть левее моего самолета. По тому, что ничего не случилось, понял, что «пуля просвистела мимо». Доложив «Пуск одной!», я выключил прицел и все, что связано с вооружением.

Следом за мной летел Павлишин, через какой-то промежуток времени я услышал его не слишком довольный голос:

– Пуск двух ракет!

Легкое недовольство в голосе объяснялось просто: пуск двух ракет был небольшой, но все же ошибкой летчика. Спустя несколько секунд голос Сергея повеселел:

– Уточняю, пуск одной!

Не успел я порадоваться за однокашника, как тот же голос стал обреченным и упавшим:

– Ракеты не сошли.

Уже на земле Сергей рассказал: он был настолько возбужден, что когда нажал гашетку пуска, ему отчетливо показалось, будто сошли обе ракеты. И самолет тряхнуло, и шум сходящих ракет он словно бы услышал. Поэтому и был полностью уверен, что сошли обе ракеты, и, немного досадуя, доложил о пуске двух. Через какой-то промежуток времени, глянув на свое левое крыло, он увидел мирно висящую ракету, обрадовался, что она не ушла, и поспешил доложить об этом. Но когда он увидел и на правом крыле ракету, тут уж внутри у него все оборвалось.