Обречены воевать
Шрифт:
Кроме того, качели, на которых раскачивались Германия и Великобритания, постоянно ходили то вверх, то вниз. К 1914 году население Германии (шестьдесят пять миллионов человек) уже вполовину превышало население Великобритании [217] . Германия сделалась ведущей экономикой Европы, обогнав Великобританию к 1910 году [218] . К 1913 году на ее долю приходилось 14,8 процента мирового производства, по сравнению с британскими 13,6 процента [219] . До объединения она производила всего половину британского сталепроката, зато к 1914 году уже выпускала стали в два раза больше. В 1980 году, еще до возвышения Китая, Пол Кеннеди задавался вопросом: «Найдутся ли иные примеры изменения относительных масштабов производительных сил – и, соответственно, относительных масштабов национального могущества – любых двух соседних государств, которые можно сопоставить, до или после их изменения столь замечательным образом при жизни одного поколения, с переменами в положении Великобритании и Германии?» [220]
217
Ibid., 199.
218
ВНП Германии составлял в 1910 году 210 миллиардов долларов, а ВНП Великобритании (без учета имперского) равнялся 207 миллиардам долларов (в международных долларах по курсу 1990 года). См.: «GDP Levels in 12 West European Countries, 1869–1918», in Maddison, The World Economy, 426–27.
219
Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 211.
220
Kennedy, Anglo-German Antagonism, 464.
Британцы ощутили промышленный рост Германии почти сразу, вследствие того, что немецкий экспорт начал вытеснять британскую продукцию дома и за рубежом. С 1890 по 1913 год британский экспорт в Германию удвоился, но по-прежнему составлял только половину немецкого импорта из Германии, который утроился за тот же срок [221] . Популярная книга 1896 года «Сделано в Германии» предупреждала британцев, что «гигантское коммерческое государство угрожает нашему процветанию и борется с нами за торговлю с миром» [222] .
221
Ibid., 293.
222
MacMillan, The War That Ended Peace, 101–2. См. также: Clark, The Sleepwalkers, 164–65.
Германия обогнала Великобританию не только в тяжелой промышленности и в фабричном производстве первой Промышленной революции, но и в электротехнических и нефтехимических достижениях второй Промышленной революции. К рубежу столетий немецкая химическая промышленность контролировала 90 процентов мирового рынка [223] . В 1913 году Великобритания, Франция и Италия совместно производили и потребляли лишь около 80 процентов объема электроэнергии, производимого и потребляемого Германией [224] . К 1914 году Германия имела вдвое больше телефонов по сравнению с Великобританией и почти вдвое больше железнодорожных путей [225] . Немецкие наука и технологии опережали британские и стали лучшими в мире благодаря поддержке правительства и усилиям многих уважаемых университетов [226] . С 1901 года, когда состоялось первое присуждение Нобелевских премий, и до 1914 года Германия получила восемнадцать наград – более чем в два раза превзойдя Великобританию и вчетверо превзойдя Соединенные Штаты Америки. Только по физике и химии Германия удостоилась десяти премий – почти в два раза больше, чем Великобритания и США вместе [227] .
223
Ivan Berend, An Economic History of Nineteenth-Century Europe: Diversity and Industrialization (New York: Cambridge University Press, 2012), 225.
224
Clark, The Sleepwalkers, 165.
225
Bernard Wasserstein, Barbarism and Civilization: A History of Europe in Our Time (Oxford and New York: Oxford University Press, 2007), 13–14.
226
Modris Eksteins, Rites of Spring: The Great War and the Birth of the Modern Age (Toronto: Lester & Orpen Dennys, 1994), 70–72. Обсуждение того, почему элитные британские университеты и их выпускники отвергали бизнес и промышленность, в отличие от своих германских и американских аналогов и товарищей, см. в: Martin J. Wiener, English Culture and the Decline of the Industrial Spirit, 1850–1980 (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1981), 22–24.
227
Чтобы лучше понять масштаб немецкого научного гения, читателям следует вспомнить о том, что половина атомов азота в человеческом теле извлекается из атмосферы и «фиксируется» посредством так называемого процесса Габера – Боша, открытого в 1913 году; сегодня на основе этого процесса изготавливают химические удобрения, которые кормят половину человечества. См.: Robert L. Zimdahl, Six Chemicals That Changed Agriculture (Amsterdam: Elsevier, 2015), 60.
Несмотря на быстрое экономическое развитие и внушительные национальные достижения, многие немцы чувствовали себя обманутыми. Будущее, по их мнению, принадлежало не европейским «великим державам», а так называемым «мировым державам», то есть сверхдержавам, размеры, население и ресурсы которых позволяли им доминировать в двадцатом столетии. Америка и Россия считались державами-континентами. Великобритания владела обширной заморской империей, оберегаемой огромным флотом. Чтобы конкурировать с ними, Германии требовались собственные колонии, а также способы их приобретения и защиты [228] .
228
Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 194–96; MacMillan, The War That Ended Peace, 54–55.
В ту эпоху многие страны, включая Японию, Италию, Соединенные Штаты Америки и даже Бельгию, встали на имперский путь. Однако применительно к Германии поражает сочетание желания изменить колониальный статус-кво, колоссального национального могущества, позволявшего осуществить эти изменения, и острого чувства обиды (поскольку она опоздала к стремительному разделу земного шара, то ее обделили, лишив «причитающегося») [229] .
Никто не олицетворял собой эту горючую смесь обиды и высокомерия нагляднее, чем новый немецкий император, кайзер Вильгельм II, взошедший на престол в 1888 году. В частной беседе Бисмарк сравнивал своего молодого монарха с воздушным шаром: «Если не держать веревку, не успеешь сообразить, куда он улетит» [230] . Спустя два года Вильгельм, так сказать, отвязался, уволив человека, который объединил Германию и сделал Берлин столицей великой европейской державы [231] . Его новое правительство похоронило тайный договор Бисмарка с Россией о неприсоединении последней к возможной агрессии Франции против Германии, и Париж вскоре воспользовался этим шансом покончить со своей изоляцией, заключив альянс с Москвой [232] .
229
Strachan, The First World War, 6. Если Германия и опоздала, что называется, к столу, то в значительной степени потому, что сам Бисмарк не стремился к колониальным завоеваниям и характеризовал Германию как «насыщенную» страну с иными приоритетами. В разгар «схватки за Африку» 1880-х годов он указал на карту Европы и сказал собеседнику: «Моя карта Африки охватывает Европу. Вот Россия, вот Франция, а мы зажаты между ними; такова моя карта Африки». См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 80–82; Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 211–13. Пример недовольства по поводу того, что страна осталась без мирового статуса, соответствующего ее могуществу, см. в: General Friedrich von Bernhardi, Germany and the Next War (New York: Longmans, Green, 1912). В главе «Мировая власть или упадок» генерал объясняет легиону своих читателей (эта книга была бестселлером), что «в великих войнах прошлого мы сражались за национальное единство и за положение среди держав Европы, а ныне нам предстоит решить, хотим ли мы становиться мировой империей и распространять германский дух и германские идеи, которые заслуживают всеобщего признания, но которые до сих пор оставались малоизвестными».
230
Strachan, The First World War, 6.
231
Кайзер уволил Бисмарка из-за внутренних проблем страны, а не из-за ошибок на международной арене. См.: Robert K. Massie, Dreadnought: Britain, Germany, and the Coming of the Great War (New York: Random House, 1991), 92–99.
232
MacMillan, The War That Ended Peace, 74.
Желая видеть Германию мировой державой и окидывая жадным взором территории за пределами Европы, кайзер требовал от министров разработки Weltpolitik, то есть общемировой политики. В лето юбилея королевы Виктории он назначил министром иностранных дел Бернхарда фон Бюлова, сообщив, что «Бюлов будет моим Бисмарком» [233] . Бюлов сразу обозначил свои амбиции, заявил, что «дни, когда немцы отдавали одному соседу землю, другому море, а себе оставляли только небо, где царит вера, давно миновали». И добавил: «Мы не хотим никого загонять в тень, но требуем себе места под солнцем» [234] .
233
Kennedy, Anglo-German Antagonism, 223–25.
234
Clark, The Sleepwalkers, 151.
Доктрина Weltpolitik распространялась как на внутреннюю политику, так и на международные отношения. Колониальные достижения Германии в последующие двадцать лет не потрясали воображение [235] , зато картина мировой экспансии захватила тевтонские умы. В 1897 году Ганс Дельбрюк, один из наиболее известных немецких историков и редактор популярного журнала, от имени многих своих соотечественников заявил, что «в следующие несколько десятилетий поистине феноменальные территории будут поделены во всех уголках мира. Та страна, которая останется с пустыми руками, будет изгнана из рядов тех великих народов, что определяют контуры человеческого развития» [236] . Бюлов высказался еще прямолинейнее: «Вопрос не в том, хотим мы кого-то колонизировать или не хотим. Мы должны колонизировать, нравится нам это или нет» [237] .
235
Нельзя сказать, чтобы суть Weltpolitik кто-либо и когда-либо выразил четко и недвусмысленно. Clark, The Sleepwalkers, 151–52; Strachan, The First World War, 9–11; MacMillan, The War That Ended Peace, 78–81.
236
Clark, The Sleepwalkers, 151.
237
Бюлов сравнивал своих противников с теми чрезмерно заботливыми родителями, которые не хотят, чтобы их дети вырастали. См.: Kennedy, Anglo-German Antagonism, 311.
Все будущее Германии среди «великих народов» зависело от того, станет ли она мировой державой, как уверял Дельбрюк. Но на этом пути стояла одна страна. «Мы можем проводить [колониальную] политику как с Англией, так и без Англии, – писал Дельбрюк. – Если с Англией, то мирно; если без Англии, то через войну». В любом случае «не может быть никакого шага назад» [238] . Германия больше не согласна мириться с диктатом великих держав, она выдвигает собственные притязания. Бюлов поведал рейхстагу в 1899 году, что Германия больше не желает «позволять любой иностранной державе, любому чужеземному Юпитеру говорить нам, что и как делать, коли земной шар уже поделен. В грядущем столетии Германия будет либо молотом, либо наковальней». В речи при спуске на воду очередного броненосца в том же году кайзер тоже рубил сплеча: «Старые империи уходят, а новые формируются» [239] . Озабоченные статусом мировой державы, как пишет Майкл Говард, немцы «не интересовались расширением границ в рамках существующей и доминирующей мировой системы. Именно саму систему они считали несправедливой – и были полны решимости ее свергнуть и утвердить новую, равноправную» [240] .
238
Jonathan Steinberg, «The Copenhagen Complex», Journal of Contemporary History 1, no. 3 (July 1966), 27.
239
MacMillan, The War That Ended Peace, 83–84.
240
Michael Howard, The Continental Commitment (London and Atlantic Highlands, NJ: Ashfield Press, 1989), 32.
Мысль о том, что Германия способна столкнуть Великобританию с верхней позиции или хотя бы встать с нею вровень дарила кайзеру психологическое утешение. Вильгельм явно испытывал смешанные чувства по поводу Англии – это, в конце концов, была родина его матери, старшей дочери королевы Виктории (он неоднократно упоминал свою «проклятую семью»). С одной стороны, он свободно говорил по-английски и почитал свою бабушку, королеву Викторию. Ему чрезвычайно польстило, когда она сделала его почетным адмиралом Королевского флота, и он с гордостью надевал этот мундир, когда выдавался случай. В 1910 году он говорил экс-президенту Теодору Рузвельту, посетившему Берлин в ходе европейского турне, что война между Германией и Великобританией немыслима: «Я воспитывался в Англии… Я ощущаю себя отчасти англичанином, – сказал он пылко, а затем подчеркнуто громко воскликнул: – Я обожаю Англию!» [241]
241
Саму Викторию воспитывали наполовину в немецком духе вплоть до трех лет. См.: Massie, Dreadnought, 3; MacMillan, The War That Ended Peace, 58, 84; Joseph Bucklin Bishop, Theodore Roosevelt and His Time: Shown in His Own Letters (New York: Scribner, 1920), 253–54. Вскоре после встречи в Берлине кайзер и Рузвельт снова повстречались в Лондоне, на похоронах Эдуарда VII. Эдуарду наследовал его сын, кузен Вильгельма Георг V.
При этом Вильгельм не считал нужным скрывать свое недовольство амбициями государства-соперника. Маргарет Макмиллан в отличной книге 2013 года «Война, которая покончила с миром» показывает подспудную неуверенность кайзера, характеризует его как «актера, который подозревает, что не соответствует той важной роли, какая ему выпала». Родовая травма обернулась тем, что до конца жизни он был вынужден мириться с укороченной левой рукой. Он возмущался утверждениями своей матери-британки, будто ее родина «исконно» превосходит Германию. Потому все его старания заручиться расположением британских родственников нередко оказывались напрасными. Хотя Вильгельма охотно приглашали на ежегодную регату Королевского яхт-клуба в Коусе, дядя (будущий король Эдуард) досадовал на его властные манеры и отзывался о племяннике как о «ярчайшем провале в истории». Чтобы уязвить родню, Вильгельм учредил собственную регату в Киле, с еще более сложными правилами, и принимал на ней европейскую аристократию, включая своего двоюродного брата, русского царя Николая [242] . Но, как отмечал Теодор Рузвельт, «глава величайшей военной империи своего времени столь ревниво воспринимал мнение англичан, как будто он был из тех мультимиллионеров-парвеню, что пытаются проникнуть в лондонский высший свет» [243] .
242
Килю было далеко до того гламура, который окружал английскую регату. Терпение королевы Виктории «почти истощилось», когда она услышала, что кайзер, едва вступив на трон, нелестно отозвался об Эдуарде, который якобы «посмел недружественно высказаться» о правителе Германии. «Мы с ним всегда были близки, – писала она о Вильгельме, – но притязать на то, чтобы принц прилюдно обращался с ним так же, как наедине, есть чистейшее безумие». См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 60–65, 84–86; Massie, Dreadnought, 152–59.
243
Рузвельт также отмечал двойственное отношение кайзера к своему дяде: он «выказывал искреннюю привязанность и уважение королю Эдуарду наряду с деятельной и ревнивой неприязнью, причем то одно, то другое чувство руководило его поступками и проскальзывало в разговорах». См.: Bishop, Theodore Roosevelt and His Time, 254–55; MacMillan, The War That Ended Peace, 86. Стремление кайзера получить признание отражалось в государственном соперничестве между правящей и крепнущей силами. Как замечает Джонатан Стейнберг, «потребность младшего брата или парвеню в признании даже не обсуждалась, и потому вряд ли удивительно, что британцы так и не сумели понять, чего хотят немцы, а в итоге не смогли заключить ту сделку, которой можно было бы ожидать по всем канонам дипломатии. С государством, готовым воевать за горстку островов в южной части Тихого океана или за кусок североафриканской территории, никто попросту не хотел иметь дела при посредстве существующих международных договоренностей. Немцы же добивались того, чем, по их мнению, располагали британцы, но желали получить это, не уничтожая британцев. Германию не порадовало бы равноправие, при обретении которого погибла бы Британская империя». См.: Steinberg, «The Copenhagen Complex», 44–45.
Досадуя на хроническую, по его мнению, снисходительность Великобритании, кайзер все больше и больше стремился обеспечить Германии достойное место под солнцем. Впрочем, он пришел к выводу, что господствующая глобальная империя не окажет ни ему самому, ни его соотечественникам того уважения, которого они заслуживают, – если только Германия не продемонстрирует, что она вправе считаться ровней Великобритании, как в проведении лучших парусных регат, так и в строительстве грозного флота [244] .
244
См.: MacMillan, The War That Ended Peace, 72, где упоминается другое образное выражение Вильгельма, которым он выразил желание построить сильный флот.