Чтение онлайн

Собравшиеся знали, что Рудаев, облеченный на месяц достаточной властью, самостоятельно принял решение проводить опыты, и было лестно, что он собрал коллектив объяснить значимость этих опытов, посоветоваться, как лучше их провести.

Клич был брошен не только сталеварам. Рудаев обращался ко всему персоналу цеха. На этом собрании впервые прозвучало, что класс обеспечения печей всем необходимым должен быть равноценен классу мастерства сталеваров, что любой сталевар, будь он семи пядей во лбу, ничего не добьется без самоотверженной помощи многочисленной армии людей всех производственных участков. И когда Рудаев попросил пожертвовать двумя выходными днями и организованно съездить в Макеевку посмотреть продувку металла, чтобы не тыкаться из угла в угол, как слепые котята, не начинать с нулевой отметки, все согласились так дружно, что возникло опасение, хватит ли мест в автобусе. Даже Серафим Гаврилович, считавший зазорным учиться у чужаков, на этот раз отступил от своего правила.

Выступать после Рудаева Межовскому было легко. Ни спорить, ни убеждать не пришлось, и он, великий мастер изложения самых сложных теоретических проблем с ясностью, доступной любой аудитории, принялся посвящать собравшихся в тонкости нового дела, подтверждая каждый вывод примерами из практики. Его заслушались даже те, кому специфические тайны сталеварения были неведомы.

— Давать кислород в факел, который стелется над ванной, — говорил Межовский, — все равно что жарить яичницу, сжигая газ над сковородкой. А подавать кислород в металл…

— …все одно что сжигать газ в яичнице, — не удержался Серафим Гаврилович от напросившегося сравнения, чем вызвал такой безудержный смех, что профессору пришлось переждать, пока он стихнет.

— Точное понимание теплотехники, — нашелся Межовский и, чтобы снова овладеть вниманием аудитории, преподнес новость: сталеварам в отдельные периоды процесса придется вести плавку без топлива.

Только Серафим Гаврилович, услышав столь невероятное сообщение, сохранил бесстрастное выражение лица, будто этот технический парадокс не являлся для него неожиданным.

С любопытством следил за Межовским Женя Сенин. Все выводы и доводы профессора ему понятны, он слушает его лекции в институте. Но он не подозревал за Межовским такого умения трансформировать запутанные формулы в общедоступные понятия и был восхищен этим. Думал он и о другом: уцелеет ли после всего Рудаев?

Снять его Гребенщикову не так просто — слишком прозрачны будут мотивы такого поступка. По-видимому, начнет потихоньку подсиживать, выживать. Он это умеет. Во всяком случае, в следующий свой отпуск Рудаева в цехе не оставит. Понимает ли это Борис Серафимович и каковы истинные его побуждения? Хочет выкурить Гребенщикова из цеха? Но ради чего? Чтобы занять его место? Вряд ли. Троилин не очень жалует молодых. Предпочитает апробированных, и это Рудаев знает. Похоже, просто хочет расчистить дорогу новому. Так и Гребенщиков вроде ратует за новое. Новая печь. Кислород. На первый взгляд кажется, что Рудаев консервативнее: вместо новой печи — старая, вместо кислорода — более слабое средство — воздух. А может быть, Рудаев смотрит на воздух как на дешевый заменитель? Лучше какой-нибудь активатор, чем никакого?

И Сенину очень хочется, чтобы в этой схватке полярных начал верх взял Рудаев.

Вести эксперимент сразу на двух печах оказалось невероятно трудно, и особенно туго пришлось Рудаеву. Он не научился еще передоверять дело другим, да и некому было передоверить. До сих пор продувку металла в цехе не производили ни кислородом, ни воздухом, хотя все механизмы были смонтированы. Всюду нужен глаз да глаз. Очень выручали отец и Сенин. Приходили они в цех за час, за два до своей смены и уходили намного позже других — помогали сталеварам освоить продувку металла. В этом новом способе активизации процесса было столько тонкостей, которые приходилось постигать только на опыте, столько неожиданностей, которые ставили в тупик. Нет-нет — и выбросит из печи этак тонн сто металла. Зальет рабочую площадку от края до края, к печи ни подойти, ни подъехать. Процесс шел с невиданной скоростью. Не успел оглянуться — плавка расплавилась. Набрал сталевар пробу и, пока получил анализ из лаборатории, — металл в печи уже не тот. Переусердствовал с кислородом, перегрел плавку — начинаются неприятности на разливке: струя металла размывает отверстие стакана в ковше и хлещет неудержимо. Недодал кислорода — металл недогрет, поворачивай процесс вспять. Сталевар на такой печи чувствовал себя, как шофер, впервые севший в гоночную машину. Только успевай поворачивать, а о том, чтобы затормозить, и не помышляй.

Вот теперь, на крутых поворотах, и выявились способности каждого. Серафим Гаврилович, издавна умевший определять состояние плавки «на глазок», преуспевал, Сенин постигал методику нового процесса быстро и уже наступал на пятки бывалому сталевару, а вот Мордовец никак не мог сориентироваться в новой обстановке и работал из рук вон плохо.

Рудаев в первый же день перетащил в свой кабинет диван из кабинета Гребенщикова (заместителю мягкая мебель по рангу не полагалась) и теперь редко показывался у Пискарева.

Через неделю после начала экспериментов в цехе появилась Лагутина. Подошла к первой печи, где вели продувку металла воздухом, достала из сумочки синее стекло в изящной алюминиевой оправе, заглянула сквозь гляделку в печь. В тех местах, куда были опущены фурмы, металл бешено бурлил, выстреливая множество разновеликих брызг. Посмотрела на свод — не долетают ли до него брызги. Нет. Ух ты, долетел-таки снопик.

— Дайте-ка ваше стеклышко, — услышала она голос Серафима Гавриловича.

Взглянув на пламя, он остался доволен стеклом. Хорошее. Не слишком светлое и не густое, настоящее мартеновское стекло. Вернул его уважительным жестом, сказал:

— Птицу судят по полету, сталевара — по стеклу.

— Почему вы не в своей смене? — поинтересовалась Лагутина.

Серафим Гаврилович кивнул на молодого чернявого сталевара, метавшегося у печи от окна к окну.

— А вот этот, бывший блатнячок, Межовского слушать не пришел, в Макеевку не ездил, теперь мается. Чужого ума не набрался, а своего не хватает. Вот и стою над ним… — И зычно крикнул: — Эй, Ревенко!

Подбежал сталевар. Обтер ладонью волглое, в горошинах пота ржаво-красное лицо.

— Чего ты там распрыгался, как козел?

— Мутно стало в печи.

— Закрой газ.

— Совсем?

— Совсем.

— Застудим плавку.

— А я что втолковывал в твою башку?

Сталевар нехотя выполнил распоряжение и снова заметался у окон. Зачерпнул длиннющей ложкой сталь, вылил ее на плиту, потом еще раз, еще. Он недоумевал. Топливо не подавалось, а металл не только не остывал, но даже грелся. Снова подбежал к своему наставнику, теперь уже с радостным блеском в глазах. Поднял кверху большой палец — во, мол.

— Уразумел что-нибудь? — спросил Серафим Гаврилович.

Сталевар понимающе кивнул, но потом все же решил расшифровать свою догадку словами — пусть не подумает Серафим Гаврилович, что он из непонятливых.

— Углерод горит, греет. Как в конвертере. Серафим Гаврилович облегченно вздохнул.

— Дошло наконец.

— Ну, если сам начальник воздух на смех поднимал…

— Каждый своей головой должен соображать, а не брать чужую взаймы.

Когда Ревенко отошел, Лагутина спросила:

— Серафим Гаврилович, положа руку на сердце: вы не погорячились тогда на рапорте с уходом из цеха?

— Как сказать… И да и нет. Уходить все равно придется. Досадно, конечно. Интересные дела разворачиваются. А в старый цех возвращаться — все одно что из церкви в конюшню. Этот месяц откручу, а вернется «Волкодав»…

Лагутиной стало жаль старика. Она знала таких неугомонных пенсионеров. Вне завода они чувствовали себя неприкаянными и по два, по три раза возвращались на работу. Знала и таких, которые, уйдя на пенсию, приходили ежедневно в цех, выбирали сталевара из начинающих и топтались вокруг него, как наседка возле цыпленка, предостерегая от неверных шагов, от опрометчивых действий. И не могла представить себе подвижного, горячего, влюбленного в свое дело Серафима Гавриловича сидящим дома сложа руки. А власть, которую он познал? Самую радостную власть над огнем, над металлом, над этой могущественной, непокорной стихией, которую создал человек для того, чтобы ежедневно, ежечасно обуздывать, укрощать? Вкусившему эту власть трудно расстаться с ней.