Чтение онлайн

Долго еще изливал Троилин свое возмущение своеволием Рудаева. Тот выслушал до конца. В словах директора была немалая доля сермяжной правды.

Наведался в цех и Подобед. Прошел от печи к печи. Рудаев в сопровождающие ему не навязывался, дал возможность поговорить с рабочими без стесняющего присутствия начальника. Да и подходить было рискованно. Секретарь парткома даже Гребенщикова бесцеремонно отваживал, когда тот вертелся рядом, мешая доверительному разговору. Однако из печного пролета Рудаев не уходил, держал Подобеда в поле зрения на случай, если понадобится ему.

Встретились они на шестой печи. Здесь священнодействовал Серафим Гаврилович, считавшийся непревзойденным мастером по наварке подин. Никто не умел с таким искусством покрыть кирпичную кладку огромного рабочего пространства толстым слоем огнеупорного порошка-магнезита и сплавить его в монолит, который без ущерба принимал бы тяжелые удары холодного металлолома при завалке и противостоял чудовищным температурам, когда варится сталь, а особенно когда задерживаются готовые и, как правило, перегретые плавки.

Подины, наваренные Серафимом Гавриловичем («Рудаевские подины»), славились своей стойкостью и исправно служили многие годы. Нередко вызывали его и на другие заводы, когда пускали новую печь.

Еще совсем недавно на эту операцию уходило пять-шесть суток. Подину наваривали тонкими слоями, прогревали каждый слой восемь часов. Но уже на четвертой печи Серафим Гаврилович применил новшество — всю огнеупорную массу задал в печь сразу, грел тоже всю сразу и наварил подину за двадцать три часа.

Подобед подивился молодецкой ухватке этого грузного человека, той легкости, с какой он носился вдоль печи, заглядывая в каждое окно, покрикивая не столько для острастки, сколько для подбодрения на подручных, которые выравнивали поверхность подины, бросая в печь небольшие порции порошка.

Сюда и подошел Рудаев.

— Отчаянный ты мужик, — не то восхищаясь, не то упрекая, сказал Подобед.

— Вы о чем? — спросил Рудаев.

— Прешь, как бульдозер, напролом по чащобе и ни у кого дороги не спрашиваешь. Случись что — не отопрешься. Все придется взять на себя.

— А как бы вы на моем месте?

Секретарь парткома не задавал себе такого вопроса, пришлось подумать.

— Я бы, вероятно, на первом же этапе спасовал, — .откровенно признался он. — Но уж если бы выдержал, то на том бы и стоял.

— Вам бы столько слёз в жилетку…

— А ты думаешь, меня не обхаживали? — усмехнулся Подобед. — Тоже по-всякому подходили. И кулаком по столу, и матюком в трубку. Ну что ж, Борис Серафимович, взялся за гуж… Теперь смотри в оба.

— Вы бы насчет изложниц сообразили что-нибудь.

— Мне изложницы уже во сне снятся. Я ими с утра до ночи занимаюсь.

Позже появилась Лагутина. Вяло поздоровалась с Рудаевым, стала рядом, взглянула сквозь синее стекло в открытое окно печи, куда неистощимой лентой летел из заправочной машины магнезитовый порошок. Она была грустна и выглядела старше, чем обычно. Даже глаза у нее запали и потускнели.

— Что с вами, Дина Платоновна? Нездоровится? — < спросил Рудаев.

— Нет, нет, — встрепенулась она. — Все… Все в порядке… Все нормально…

— Не верю. Что-то произошло. Что?

— Ничего неожиданного…

— А ожиданное?

— Не надо, Борис Серафимович…

— Я не могу так… Мне хочется вам помочь, по я не знаю чем. — Рудаев коснулся ее руки. — Дина… Скажите…

— Думайте лучше о себе. Вы пошли на самоубийство, и мне жаль вас.

Рудаев терпеть не мог, когда его жалели. С самых малых лет. Даже получив ремня от отца, отталкивал мать, если пыталась приголубить.

— Не будем преждевременно служить панихиду, — сказал он и настороженно взглянул на Лагутину: не слишком ли резко для ее состояния?

Но она не обратила внимания на эти слова, продолжала свое:

— За то короткое время что я здесь, вы трижды ставили себя под удар. Когда внедряли продувку — это я понимала. Когда восстали против пуска печи — это я оценила. А вот последнего вашего шага ни понять, ни оценить не могу.

Рудаев поведал обо всем, что претерпел за эти дни.

— И все же решение неправильное, — сказала она беспощадно. — Не интересы группы людей надо класть в основу своих решений, а интересы дела. И я, знаете, чего вам не прощу?

— Не знаю.

— Почему вы со мной не поговорили? Как-никак я ваш друг.

— И что бы вы подсказали?

— Не надо было пускать печь. План ввода мощностей в металлургической промышленности сорван, и пуск этой печи показателей не улучшит. Не случайно не жал на вас Даниленко. Стране металл нужен, а не показатели. И нельзя людей в новом цехе приучать к неразберихе. Вы же сами ратовали за ритм, за создание традиций добропорядочной работы. И вдруг… В общем, от бабушки ушел, от дедушки ушел, а вот…

— Что теперь посоветуете? — тихо, хотя никого не было поблизости, спросил Рудаев.

— Сейчас это труднее, но… Остановите какую-нибудь печь на ремонт.

— Как на грех, ни одна не требует ремонта. И это никого не всполошит. Я хотел сделать иначе — остановить новую печь. Чтобы звякнуло.

Лагутина пристально посмотрела на Рудаева, и он увидел в ее глазах больше, чем ей хотелось, — заботу и нежность.

— Этого вам не дадут сделать.

— А я ни у кого спрашивать не собираюсь. — Рудаев наклонил к Лагутиной голову. — И все же поделитесь, что у вас. Не добавляйте мне нервной нагрузки.

— Право же, ничего…

— Борис, давай-ка свежим глазом на подинку, — раздался за спиной Рудаева голос отца. — Как тебе конфигурация? — спросил не без хвастовства.

Рудаев взобрался на вагонетку и участок за участком осмотрел подину. Форма ее была безупречной.

— По-моему, нигде застоя металла не будет, — сказал, спрыгнув на площадку. Взглянул туда, где оставил Лагутину, но ее уже и след простыл. Он бросился ее искать, но попробуй отыщи человека в таком цехе.