Обрученная с розой
Шрифт:
Прошлая ночь стала для них страшным кошмаром. Проснулись они от тяжелого звука колокола, возвещавшего о пожаре. Потом были страшные часы, где смешались горе и кровь, тошнотворный запах горелого человеческого мяса, какая-то повозка с плачущими детьми… Горящая балка, которая падала прямо на Анну… Спасло девушку лишь то, что в последнюю секунду балка зацепилась за стропила и, перевернувшись, отскочила в сторону, обрушившись на землю в каких-то пяти футах от Анны. Ее обдало снопом искр.
Послышались испуганные крики, и кто-то, с силой рванув за ворот, отбросил ее прочь. Она оглянулась, не в силах еще поверить, что спасена. К ней склонился Майсгрейв.
– Ты в рубашке родился, парень, – улыбаясь, сказал он. – Клянусь гербом моих предков, еще секунду назад я считал тебя мертвецом.
На Анне дымилась одежда. Девушка вся дрожала. Она хотела что-то ответить, но вдруг, глядя на то место, где только что лежала, засмеялась беззвучным смехом. А через минуту она уже рыдала, размазывая слезы и сажу по лицу.
Кто-то протянул Майсгрейву кружку с водой, и он стал поить Алана, что-то ласково приговаривая. Наконец парнишка успокоился и затих, изредка жалобно всхлипывая…
В этом пожаре они потеряли Бена…
Анна плакала. Слишком много горя было вокруг. Она страдала из-за погибших в огне, из-за Бена, который единственный догадался, кто она, и на помощь которого она могла рассчитывать. Она давилась слезами, глядя на горе потерявшего отца Оливера.
Девушка уселась на землю недалеко от застывшего в оцепенении Оливера. Горький ветер ерошил его белые волосы. Где-то протяжно выла собака. Колокол бил иначе – это был уже не набат, а заунывный погребальный звон. Всхлипывая, Анна видела, как подходили один за другим ратники Майсгрейва и, узнав от Фрэнка, что случилось, останавливались, склоняя головы. Малый Том негромко читал заупокойную молитву. Светало. В воздухе плавали темные хлопья сажи. Оливер по-прежнему оставался недвижим. Анна не выдержала и, подобравшись поближе, села рядом. Глаза юноши были закрыты, губы плотно сжаты. Анну поразило выражение невыносимой боли, исказившей худощавое лицо.
– Оливер! Так нельзя. Ты должен плакать. От слез сразу станет легче.
Так могла сказать только женщина. В голосе Анны звучала та теплота, которой испокон веков держится этот полный горя и жестокости мир, – теплота женского участия, которой не мог дать ему ни один из друзей его отца. В сердце Оливера, словно что-то мучительно повернулось, раздирая грудь, и, подавшись вперед, он ткнулся в плечо Алана и зарыдал как дитя.
Анна плакала вместе с ним, шепча бессмысленные слова утешения, поглаживая его волосы. Она видела, как отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, обычно такой ироничный Патрик Лейден, как вытер глаза невозмутимый Фрэнк.
Через плечо Оливера она увидела Майсгрейва. Тот шел к ним, тяжело ступая, с мечом в руке. Его рубаха была изодрана в клочья и залита кровью.
Девушка напряглась. Заметив Оливера, рыдающего у Алана на плече, рыцарь тревожно спросил, что произошло. Кто-то сказал, и Анна видела, как Филип переменился. Судорога взбугрила его скулы, он прикрыл глаза, брови сошлись у переносицы, и девушка увидела ту же маску безысходной скорби, что и на лице Оливера.
Она не знала, что значил Бей для Филипа. Сколько помнил себя Майсгрейв, старина Бен всегда был рядом: учил его держаться верхом, владеть оружием, забавлял байками о проделках шотландцев. Старина Бен, с его поразительным умением владеть мечом, с хриплым коротким смешком, с трогательной привязанностью к простенькой свирели…
В то утро, сразу после пожара, едва они вернулись на постоялый двор, Майсгрейв велел спешно собираться в дорогу. Это вызвало изумление. Люди едва держались на ногах, кое-кто был обожжен, одежда у всех была грязна и пропитала сажей и гарью. Большой Том заметно прихрамывал, у Гарри багровели щека и скула, а Шепелявый Джек нянчил свои покрытые волдырями ладони.
Обычно приказания Майсгрейва были равносильны закону. Еще в Нейуорте он добился строжайшей дисциплины, безжалостно карая нарушителей. И хотя в пути допускались мелкие вольности и поблажки, рыцарь никогда не позволял перечить себе.
Однако на этот раз, хоть возражений и не последовало, никто не двинулся с места. Все угрюмо молчали. Тогда Майсгрейв завернул рукав и показал рубленую рану от меча чуть выше локтя, на которую он лишь недавно положил.немного корпии.
– На меня напали во время пожара. И спасся я лишь по чистой случайности. Один из нападавших, судя по всему, тот человек, который следует за нами со своими людьми от самого Йорка. Ежели мы выедем прямо сейчас, пока еще никто не опомнился, мы сумеем оторваться. Тогда и передохнем.
И вот теперь уже много часов подряд они гнали коней, лишь порой переходя на рысь, чтобы дать им отдышаться. Майсгрейв казался железным – он словно не чувствовал тяжести доспехов, не был голоден и утомлен до предела, не кровоточила его рана.
Анна ехала бок о бок с Оливером. Само собой вышло, что она взялась опекать его. Во время сборов помогла затянуть кольчугу, во дворе подвела лошадь. И теперь они все время держались рядом. Анна покосилась на юношу. На нем поблескивал шлем отца. Налобник был опущен и скрывал верхнюю часть лица. Щеки Оливера были мокры, и Анна не могла понять, то ли это дождевая влага, то ли слезы.
Девушка вздохнула и поежилась. Холодный дождь сыпал не переставая. Сегодня утром, пока Гарри седлал внизу ее коня, она сбросила вчерашний, насквозь пропаленный камзол и надела этот, из черной кожи, туго перетянув его в талии широким поясом.
Поднялся сильный ветер, немного разогнавший тучи. Дождь поутих. Отряд ехал по вершине пологого холма. Внизу лежала волнистая, простиравшаяся до самого горизонта равнина, вся в буковых рощах и крутых пригорках, между которыми стлались полоски полей.
Анна вновь пришпорила лошадь, которая и без того была в мыле. Какая-то тяжесть угнетала ее душу.
«Мы едем четвертый день, а смерть словно крадется по нашим следам, утаскивая то одного, то другого. Чей черед завтра, а может, уже и сегодня?»
Анна чувствовала, что гибель любого из этих людей причинит ей боль. Она знает их всего несколько дней, но эта изнурительная дорога и опасности, пережитые вместе, сделали их близкими и понятными. Пожалуй, даже более понятными, чем подруги по монастырю, о которых она почти и не вспоминала с тех пор, как покинула тихое аббатство и пустилась в этот головокружительный путь.
Девушка снова окинула взглядом окружавших ее ратников, и сердце ее сжало дурное предчувствие.
«Кто из них?» – невольно задавала она себе один и тот же страшный вопрос.
Она видела Оливера, затем перевела взгляд на несшегося впереди Майсгрейва. Полы его широкого плаща развевались как бурое знамя. А вот и Патрик Лейден. Его панцирь сверкал даже при свете хмурого дня. Патрик был опрятен и, как заметила Анна, не упускал возможности начистить до блеска свои доспехи. Все его снаряжение – начиная с носков высоких сапог из красной испанской кожи и кончая отполированным шлемом – отличалось каким-то щегольским изяществом.