Чтение онлайн

…По небу несметными легионами проносились тяжелые чернильные тучи. Штурман Альбанов сидел молча, бесцельно выстругивая финским ножом обломок нарты и наблюдая исподлобья за своими спутниками. Вот уже почти сутки они торчали на мысе Гранта в ожидании группы Максимова, идущей сюда по берегу. Ситуация складывалась критическая: всякий барьер человеческой выносливости имеет свой предел, замученные переходом люди валились с ног от усталости. Нужно как можно скорее добраться до мыса Флора, а уж там как повезет: пан или пропал. Конечно, Альбанов это прекрасно понимал, но медлил, все еще оставляя Максимову последний шанс.

— Валериан Иванович, нужно уходить, не то мы все здесь перед'oхнем! — Конрад многозначительно кивнул на Ольгерда Нильсена.

Тот сидел, бесформенный, словно мешок, привалившись спиной к большому камню, и бессвязно шевелил губами. Глаза — два кратера, до краев заполненных безумным ужасом непонимания происходящего. Тот, настоящий Нильсен — милый и компанейский датчанин, знающий на судне каждый гвоздь, способный в любую погоду бесстрашно рифить паруса, не знающий унынья и усталости, — был уже далеко отсюда. У штурмана сжалось в груди: не жилец! Господи, неужели вот так все — один за другим?!

Александр Конрад был самым молодым и, пожалуй, самым здоровым из каячной группы, включая самого штурмана. В последнее время Альбанов все чаще стал ощущать тяжесть в груди и тревожное чувство нехватки воздуха. Уже дня два так некстати щемило сердце. С трудом справившись с дурнотой, он бросил небрежно:

— Подождем еще немного. Авось дойдут…

Беспокойно слушавший разговор Евгений Шпаковский, все это время с надеждой не сводивший усталых глаз со штурмана, облегченно выдохнул.

— Но прошло уже слишком много времени. Если до сих пор не пришли, значит, уже не придут! — Конрад продолжал настаивать, в голосе появились так хорошо знакомые Альбанову нотки нетерпения. — И вообще, насильно никто никого не гнал. Хотят еще пожить здесь, черт с ними, пускай остаются!

— Да говорят тебе, надо еще подождать… — приступ разрывающего грудь надсадного кашля, душивший Шпаковского, не дал ему договорить. Евгений прекрасно понимал, что болезнь забирала у него последние силы и еще один переход по открытому морю может стать для него последним.

Конрад повернулся к полулежащему другу и зло цыкнул:

— А ты плавник иди собирать! Не видишь, костер вон догорает?

…Они всегда были вместе. И тогда, на «Св. Анне», когда шансов вырваться из ледового плена почти не осталось, а побитому цингой экипажу предстояла уже вторая полярная зимовка. Вместе при умирающем свете чадящей жировой лампы принимали непростое решение уходить со штурманом. И тогда, после изнуряющего двухмесячного перехода по дрейфующим льдам, когда впереди уже мерещилась земля, а тащиться с перегруженными нартами уже не было сил, и они решили тайком от всех уйти налегке. Но теперь все изменилось: Шпаковский угасал на глазах, и Александр вдруг стал непримиримее и жестче…

— Плавник собирай. Сам иди! — Евгений сплюнул на снег алой кровью. Однако, с трудом поднявшись, бормоча что-то несуразное себе под нос, сильно прихрамывая и поминутно спотыкаясь, все-таки побрел к берегу.

— Позапинайся мне еще, позапинайся, — Конрад начинал уже закипать и, обернувшись к штурману, посмотрел на него в упор, — так что же, Валериан Иванович?

Альбанов не забыл их побега, бессмысленность которого для него была очевидна: без карты и каяка с острова никуда не уйти. Никуда! Пережив первый приступ слепой ярости и непреодолимого желания во что бы то ни стало догнать и наказать беглецов, он понял, нет, скорее почувствовал, что у людей стали просто сдавать нервы и их неблаговидному примеру в любой момент могут последовать и другие. Тогда он заставил себя простить и сумел убедить в этом остальную команду. А сейчас, сидя в убийственном бездействии на мысе Гранта, когда до спасительного мыса Флора уже рукой подать, опять намечается этот срыв и снова нужно принимать непростое решение. С затравленной тоской одного за другим оглядывал штурман своих спутников. Обшарпанные севером лица и души, страх и неуверенность в глазах. Сколько в них еще осталось воли? Сдюжат ли? Смогу ли я сам? Дай под силу ли такое вообще простым смертным Но люди ждут. Ждут его твердого и определенного ответа. Где же этот Максимов? Сколько можно ждать?! Мы ведь здесь тоже не на курорте. В пешей группе ребята самые крепкие, не чета этим. Нет, медлить больше нельзя! Мои доходяги и впрямь перемрут здесь как мухи, к чертовой матери, а не ровен час и вцепятся друг другу в глотку. Надо решать!

— Ладно! Как ни крути, а сегодняшняя погода все равно не самая лучшая для перехода. Ждем еще сутки и уходим. Это всё, всем спать! — сказал, как отрубил, тоном, не допускающим возражений.

С деланой беззаботностью небрежно привалился на камни. Штурмана бил озноб, зубы непроизвольно чеканили мелкую дробь. Базальтовый осколок больно уперся в ребра, но он, не шелохнувшись, стерпел, не желая продолжать разговор…

— Вставай, ГТС-ка пришла, едем в тундру, — командир тряс меня за плечо. Я машинально поднялся, медленно возвращаясь к реалиям жизни:

— А как же… — уютное мягкое кресло после бессонной ночи сборов застало меня врасплох. Подосадовав в душе, что так и не досмотрел сон, я вышел на заснеженный двор, где уже стояла «под парами» совсем новенькая полярная чудо- техника.

— Олег Леонидович, спутниковый телефон с собой прихватите… на всякий случай, — тактично посоветовал нашему командиру дежурный офицер.

Начало путешествия по Земле Александры оказалось безрадостным: заброшенная в середине девяностых станция «Омега» с укором смотрела на нас пустыми глазницами выбитых окон. Огромное количество ржавеющих металлических бочек из-под топлива на побережье бухты Северной — печальное наследие нескольких десятилетий беспечного варварства — то тут, то там начинало протаивать сквозь белоснежную вязь под робкими солнечными лучами. Человек — хозяин природы! Надо же было кому-то придумать такую дурацкую фразу! Человек всего лишь дитя природы, причем зачастую неразумное и жестокое. Словно прочитав мои мысли, Роман Ершов не без гордости показывает привезенный сюда 25–тонный пресс, под действием которого двухсотлитровые бочки превращаются в тонкие металлические блины, готовые к отправке на материк для дальнейшей утилизации.

— Только ломается часто, слабоватый, — сетует Рома, — бочки-то лежат еще с тех мохнатых времен, когда металла на изготовление тары не жалели, поэтому сжимать их не такого просто.

Рядом небольшая горка «готовой продукции». Под унтами мерно поскрипывает фирн.

— Остальное засыпано снегом у вас под ногами: целая куча с человеческий рост. Всего около тысячи сплющенных бочек. Когда-нибудь мы очистим весь этот берег!

Когда-нибудь! Господи, сколько ж нужно времени, чтобы разгрести эту стратегическую помойку? Оставив ржавеющее наследие прошлого на побережье, уже пешком мы отправляемся в сторону залива Дежнева Там, закованный в тяжелых льдах, застыл в величественном монументе огромный бродяга–айсберг. Отстав от группы и увлекшись фотосъемкой, я внезапно почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног, и я проваливаюсь куда-то вниз.

— Вот черт, только бы не в берлогу! — пришла в голову первая мысль.

Тревога оказалась напрасной. Осмотревшись, я понял, что просто не заметил, как заметенный снегом берег закончился, и угодил в трещину припая. Ребята уже возвращались на выручку. Виновато улыбаясь, мне удалось опередить их и выбраться самостоятельно.

До айсберга было не более шестисот метров. Вблизи он выглядел еще более внушительно. Сверкающая в лучах солнца бирюза все еще торжественно несла на себе отпечаток казавшейся незыблемой вечности. Но едва начавшее набирать свою силу полярное солнце готовило ему неминуемую гибель: с южной стороны исполин уже начал истекать кровью, застывающую искристыми, отливающими серебром сосульками. Тем не менее ледовый гигант по–прежнему излучал какую-то сумасшедшую энергетику.

Заставляя сердце биться сильнее, она уносила поток мыслей все дальше на север. Туда, где за тяжелым «водяным» небом и островными обрывками стылой земли, уже совсем близко, снисходительно взирал на наивный суетящийся мир независимый и гордый Северный полюс. Каждая миля к нему щедро оплачена жизнями посмевших растревожить его вечный покой дерзких и отважных людей. И каких людей! Мужество и благородство, настоящая дружба и самопожертвование вновь и вновь манили сюда тех, кто хотел в своей жизни сделать нечто красивое, значимое, заставляющее заиграть какие-то скрытые струны беспокойной человеческой души. Они были готовы сложить саму свою жизнь за честь и славу Отечества. Вы только вдумайтесь, многие ли сейчас способны на это?!

Погрузившись каждый в свои сокровенные мысли, молчаливо возвращаемся на базу. Дежурный по заставе внимательно следит за мониторами, остальные спят— уже глубокая ночь. Расходимся по комнатам, но с непривычки в полярный день не заснешь. Выхожу на кухню. Одна папироса… пятая.

Из окна заставы за надежными современными стеклопакетами наблюдаю, как вдалеке зачем-то копают лопатами глубокую яму в спрессованном снегу два человека в армейском камуфляже. Воткнув в соседний сугроб автоматы — белых медведей по–прежнему никто не отменял, — они, по–видимому, работали уже не первый час. И тут мне на память пришла одна курьезная история, произошедшая много лет назад.