Чтение онлайн

– Розенберга, – и все поняли, что речь идет о шеф-редакторе крупной газеты, – взялись финансировать люди, которые не захотели озвучивать свои имена.

– Значит, евреи! – рубанул Ауст.

– Возможно, – уклончиво ответил Маффей.

И тут к их столику приблизился мальчик с запиской наперевес. И отдал он ее почему-то Куло.

– Что там? – нетерпеливо поинтересовался Ауст.

И Куло темнить не стал:

– «Общество Туле» пожертвовало на Гитлера сто тысяч золотых марок!

– Эти мошенники? – почти взвился Ауст.

– Да и откуда деньги у чародеев? – вопросил Маффей.

А общество это действительно не было особенно на виду, поскольку больше чернокнижило, чем вело какие-либо дела.

– Кто-то через них закачивает по общему назначению деньги, – произнес Куло.

– Скорее всего, евреи, – опять, второй уже раз, повторил Ауст.

Этот год наступил трудно. Он как бы цеплялся за тот, что только минул, словно люди, пережившие его, не дострадали какую-то малость, не испили до конца горькую чашу горя.

Но особо наставал двадцать пятый год в Царицыне.

Это в городе, который пропустил через себя столько событий, что их хватило бы на обозначение целого государства.

Сейчас тут, почти взаимодействуя, существовало три вида власти. Одна, официально поименованная, что есть советская. Эта власть каждый предстоящий день утверждалась новыми понятиями. Потому горожане, веруя или не очень, что великое впереди, чувствовали на себе гнет какой-то обреченной непосильности.

Поэтому велись разговоры типа:

– Прищепки не подорожали?

– А зачем они тебе?

– Чтобы рот зашпилить.

И собеседник не спрашивал зачем.

Официальная власть не любила, когда кто-то излишне дотошничает и этим самым не дает ей сосредоточиться на чем-то главном. Если упомянутые ранее три власти отождествить с сутью, которая характеризует человека, то советскую власть можно было бы назвать телом, которое заведует движением, имеет массу, кровеносные и прочие там другие сосуды. Она – имеется и, куда ни двинься, и не променяется. Но, главное, работает.

Вторая власть, а она заведует сознанием, представляет из себя купипродайное царство.

Это сытая отрыжка того, что изживает себя. Но так это делает незаметно, что многим кажется, что именно этой власти не будет конца. Душою же города, как не трудно догадаться, является третья власть.

Власть сугубо тайная.

Со стороны невидимая.

Но которая успешно научилась влиять на две предыдущие.

Лидеры этих трех властей за одним столом никогда не сидят.

Переговоров каких-либо не ведут.

А вот соглашения – заключают.

Причем негласные.

И сегодня, то есть первого января двадцать пятого года, выступила одна из них.

Первая власть собиралась провозгласить что-то важное.

Вторая считала своим долгом обставить это все по-царски, ибо знала, чего собирался лишиться город.

А третья, естественно, наверно, все же поклялась, как шутят, на «топоре и мотыге», что не омрачит предстоящее торжество своим некстатным проявлением.

Итак, город замер.

Тело напряглось. Сознание заработало. Душа расслабилась. Главный атрибут первой власти – трибуна.

Работники звена, отвечающего за стабильность и незыблемость, раньше чем в помещении горсовета окажутся избранники и управленцы, досконально проверили трибуну.

Стоит. Причем крепко. Потому заседание – к тому же юбилейного, то есть десятого, созыва можно открывать.

Сдержанная неразбериха. Традиционное сетование на погоду.

Упоминание о происках мировой буржуазии.

Поздравление кого-то, кому посчастливилось в этот день родиться.

И обещание после заседания в более узком кругу отметить это событие.

На дворе солнечный день. С элементами метельных вспышек в пору, когда начинает бесчинствовать ветер.

Чуть было не начали, когда вспомнили, что помимо депутатов горсовета и приглашенных на это торжество, в зале присутствуют профорги.

Господа!

Как же без профсоюзов-то?

Ведь они….

На память – вот так с ходу – как-то не приходит их главная заслуга.

Но, главное, они обозначены.

И их лидеры отбычились. То есть подобрели лицами.

Профсоюзы – школа коммунизма. А теперь, кажется, надо ввести условные обозначения каждой из властей.

Икс – это, конечно, советская власть. Да она уже вовсю иксует!

И ее старший представитель старикан с партийным прошлым, уходящим корнями в минувший век, набычился, ожидая главного упования именно на него.

Итак, Икс найден.

Игрек – торгует пирожками.

Его задача, как представителя второй власти, создать все необходимое, чтобы те, кто сюда собрались, не оттощали и не стали ругать вольную торговлю, порой именуемую непонятным словом «бизнес».

А Зет же – да-да, тот самый, который беззаботно чувствовал себя в праздничной толпе, где завладеть содержанием чужого кармана, было делом более чем главным.

Докладчик занимает трибуну основательно, как пулеметную точку, откуда, по всему видно, ему отстреливаться не придется.

Фамилия докладчика Соломенцев. По облику очень похож. Блондин, с промельками рыжины. Говорит бойко. Более чем натарело:

– Еще девятнадцатый созыв горсовета на одном из своих пленарных заседаний предложил президиуму губисполкома выяснить вопрос о переименовании Царицына и дать ему другое название.

Икс – икнул. Хотя он и знал, о чем, собственно, идет речь. Но чем черт не шутит! Ведь тут он самый старый партиец. Ветеран.

Почти ископаемый экземпляр.

И Соломенцев дал возможность проявить инициативу.

Вот сейчас кто-то поднимется и скажет…

Но эти самые, которых призвано величать «кто-то», уже давно «там-то». А кое о ком даже памяти не осталось.

А вот его, Икса пригласили.

И даже попросили выступить.

Вот только этот живчик освободит трибуну.

Чем докладчик закончил, Икс уже не слышал – размечтался.

И тут его кто-то сзади подтолкнул. Смотрит, трибуна-то, действительно, пустая. Вышел. Из графина налил воды. Сделал глоток.