Чтение онлайн

— Простите, простите, да минутку же! — взмолился пунцовый Володя.

От его голоса Колька вдруг отрезвел. Понял все. Они к больным в грязной одежде не пускают. Надо вымыться в ручье, надеть плавки, тогда пустят. И на охотнице такие же плавки и что-то вроде колпачков на сосках.

— Кольк, я понял, — в ту же секунду сказал и Володя.

…Выжав на себя губку ледяной воды, он не то, чтобы успокоился, но соотнес себя с реальностью. Выбора у них с Володей нет, без помощи аборигенов им, с Рафаилом на руках, не добраться до цивилизованных мест, это первое. Второе — знахарь. Поскольку они с Володей не понимают в медицине, приходится доверять знахарю, присматривая за ним неотступно. После уж попытаться вступить в переговоры, упросить, чтобы помогли, дали лошадей, носильщиков — посмотрим… Хорошо хотя бы, что коричневые знакомы с гигиеной. Он зябким шепотом изложил свои мысли.

— Да-да, единственная возможность, — прошептал Володя, — у них удивительно интеллигентные лица…

Они понесли Рафаила вместе с охотниками. Просунулись через зеленую стену. Там было прохладно, листья шли по кругу желто-зеленой стеной, под низким потолком. Посередине — два низких стола желтого блестящего дерева. На дальний положили Рафаила. Охотники ушли с носилками, и четверо людей с двух сторон придвинулись к столу. По левую руку, вместе с бритым, встала кудрявая охотница, очень тонкая рядом с его спиной, широкой, как палуба авианосца. Они так подошли и наклонились, таким движением, что привиделись халаты, марлевые маски. Будто вспыхнула бестеневая зеркальная люстра над столом и матовые блики пробежали по резиновым перчаткам. И Колька, уже дрожащий от возбуждения и страшной усталости, узнал эту уверенную повадку. Над Рафаилом, в желтом свете лиственных стен, стояли врачи.

…Они осматривали Рафаила, перебрасывались звучными фразами. Работали спокойно, медлительно. Иногда замирали, прикрывали глаза, думали. Вторая женщина обтирала Рафаила губкой. Из стены проговорили несколько слов. Люди не оглянулись, только бритый удовлетворенно покачал головой и показал большим пальцем через плечо. Бородатый торопливо вышел, вернулся, и тогда началось. Колька подошел поближе. Из стены стали появляться желтые корзиночки, бородатый ставил их в ряд на уступе зеленой стены, и пока Колька смотрел, как он их ставит, кудрявая девушка согнула Рафкину правую руку, что-то сделала изнутри на локте, и — Колька чуть не вскрикнул — из руки торчала тонкая трубочка, и с ее конца капала кровь.

Володя взял Кольку за плечи, держал. Бородатый вынул из корзиночки что-то розовое, живое. Передал охотнице. Оно вяло трепыхалось, пищало — непередаваемо мерзкое, гнусного телесного цвета — живой клубок. Мерзкий безглазый живой клубок. Его поднесли к струйке крови.

Колька шагнул к столу вместе с Володиной рукой. Клубок жрал кровь и чавкал. Бородатый держал наготове еще один клубок, а бритый смотрел, поглаживая подбородок, а охотница кормила эту мерзость Рафкиной кровью, одного за другим, по нескольку капель, и они чавкали, пищали и шевелили какими-то обрубочками вместо лапок. Облизывались. Их клали обратно в корзинки, розовых, поросших редкими черными волосками. Они были разные — и размером с крысу, слепые, и побольше, с глазками. И глазки смотрели.

Был бред. Колька молча стоял, дрожал, ему нужно кидаться к столу и кричать: «Я их перебью, пусти, пусти, я их…», а Володька чтобы висел на нем и умолял: «Коля, ну что ты, Коля, они же добра хотят, смотри, крови почти нету… Коля, ну что ты…»

Он стоял, смотрел. Мерно шлепались клубки на донца корзинок. Режущий формалиновый запах исходил от них. Было страшно. Дальше, дальше, дальше отступала надежда на предвидимое, привычное. Такое, где санитарный самолет, бетонный блеск аэродромов, дорога домой. Не было дороги.

…Кудрявая выдернула прутик. Залепила ранку.

— Теперь все, — прошептал Володя.

Нет, это было не все… Корзиночки с кормленной нежитью ставили направо по стене, а слева брали еще корзиночки, вынимали розовых, держа их за шкирки, и скармливали им с разных лопаточек слюну, обрезок кожи, снятой с раны, волосы. Затем бритый посмотрел на Кольку, Володю, распорядился. Женщины отошли к стене — возились с корзинками, — а мужчины взяли последний анализ и передали женщинам три последние корзинки. Если бы хоть тень улыбки мелькнула у бритого — Бог знает, что было бы с Колькой…

…Корзинки стояли вдоль стены, с откинутыми крышками. Рафаил спал, — незаметно его обморок перешел в сон. Бородатый и пожилая женщина возились со сломанной ногой — тянули, поправляли, ощупывали. Колька прошел к ним, посмотрел — они знали дело. Мускулы на ноге были расслаблены, бородатый вертел кость, как хотел… Это Колька знал хорошо — что обычно мышцы отчаянно сжимают сломанные кости, и приходится вводить расслабляющее. Это он знал. Сам ломался не один раз.

Вовка ходил за ним, заглядывал в лицо, беззвучно шевелил губами. Они вместе приблизились к корзинкам — непреодолимая сила тянула Кольку посмотреть. Кудрявая что-то совала в корзинки, там все чавкало и пищало. Бритый отдыхал, опустив руки. Улыбался благодушно, по-профессорски.

Розовые теперь жрали орехи. В первой корзинке лежал маленький, безглазый, не отрываясь от продолговатого ореха в половину себя величиной. И Колька видел, как у него набухли выступы над мокрой крошечной пастью. Набухли, протекли прозрачной жидкостью. И открылись голубоватыми глазками и вытаращились, а пасть урчала и пожирала орех.

Володя замычал и пошел куда-то, по кругу. Колька прыгнул, догнал его:

— Вовка, ты держись, ты меня не бросай, Вовка…

Володя мычал, тряс головой. Глаза у него были закрыты.

Колька помог ему сесть и упрямо пошел к корзинкам. «Погоди меня», — промычал Володя.

…Пятая корзинка — растут руки. Кожистые, красно-коричневые руки с ноготками. Одна лапа отстает, она еще бесформенная, лишь конец распятерился… Шестая корзинка — ничего не растет. Клубок не жрет, лежит тихо. Десятая корзинка — под глазами прет выпуклый бугор, а ниже то ли был, то ли вырос нос пуговкой. Глаза большие, смотрит вкось. Жрет, и трясется от жадности. Двенадцатый — растет хвост, о Господи!

Кудрявая девушка стояла над четырнадцатым номером и внимательно подсыпала орехи из такой же желтой корзинки. Существо жрало двумя ртами и росло, бесформенно, во все стороны, заполняя плетенку, выпирая наружу…

Он вздохнул в бредовой муке. Пахло формалином. Уродцы притягивали взгляд, зачаровывали. Он что-то сообразил и, не совестясь — не до того — рассмотрел девушку, за ней бородатого с ее напарницей, и бритого. Если они и отличались от европейцев, то лишь цветом кожи и волосами. Удлиненные лица, короткие носы. Глаза большие, темные; обильные, жгуче-черные волосы. Все четверо — правильного, мощного телосложения, длинноногие. Несомненные земляне… Как-то им удалось в современном, жадном до сенсаций мире, не попасться под объективы исследователей? Затерянный мир, черт возьми, ах, черт их возьми, посмотри, они же берут анализы! А красавцы какие, но эта лучше всех…

Он бормотал вслух свое, Володя ответил:

— Не одеты — чепуха. Методика, знаешь, чудовищная, где-то они выращивают… этих.

По голосу было слышно, что он перебарывает тошноту.

…Опыт закончился. Остальные трое подошли смотреть своих уродов. Вынимали их из корзинок, вдумчиво наклоняя головы. По очереди говорили, опять кивали головами и передвигались к следующему. Так они просмотрели все корзинки, числом двадцать шесть — Колька их сосчитал машинально.

Затем вернулись к Рафаилу и начали сначала. Ощупывали, осматривали, обмеряли пальцами низ живота. Девушка пристукнула ребром ладони справа по его ребрам — перебилось дыхание. Все важно кивнули.