Обуглившиеся мотыльки
Шрифт:
— Спасибо, — произнесла она, из последних слов превозмогая дикое желание броситься ему на шею. Она не влюбилась, нет. Ее просто приласкали, ей понравилось, и ей захотелось еще. Банальный азарт, и никакой тут романтики.
— Спокойной ночи, — ответил он и направился к выходу. Он мог бы задержаться еще на пару секунд, в конце концов, Бонни заслуживала правду. Но с них обоих хватит. По крайней мере, на сегодня.
2.
Елена учуяла терпкий аромат чая «Ахмад». Она попыталась улыбнуться, но у нее не получилось, и она просто предалась дерьмовым воспоминаниям. Она уже давно не думала о своей семье и о том, что все безвозвратно потеряно. У нее кружилась голова от водоворота событий, и тоска по отцу, матери и семье вообще как-то отошла на второй план. Не сказать, чтобы Елена была в этом плане бесчувственной и сухой. Просто ее захлестнули новые эмоции, ее увлекли новые люди, и она пустилась в ритм танца, для нее совершенного нового.
Отец заваривал чай. Заваривал так, как всегда умел. Крепкий черный чай без сахара с долькой лимона — этот аромат Мальвина помнила с детства. Такой терпкий, такой родной аромат. Это был запах ее семьи. Елена помнила вечера, проведенные с отцом на кухне. Она говорила с ним о космосе, об истории, политике, музыке и кино. Он пил чай, иногда они пили вдвоем. И это было настолько сакрально, настолько осмысленно и чувственно, что подобного, Елена знала, больше не повторится. Над чашкой Грейсона поднимался пар, потому что Грейсон всегда пил горячий чай, никогда не разбавляя его водой. Он говорил, что это усиливает вкус.
А потом произошло что-то отвратительное, и Елена перестала называть своего отца папой, перейдя на более официальную и ни к чему не обязывающую форму. Она не собиралась называть его папой и сейчас, потому что между ними огромная пропасть и разделяющие их недопонимание и время.
Он поставил чашку перед ней, сел рядом. Устало дергал ногой, и сердце от этой привычки чуть защемило. Девушка смотрела на человека, который когда-то причинил ей жгучую боль, а теперь не вызывал никаких чувств. Разве что просто едва уловимую ностальгию и горьковатое сожаление.
— Как поездка? — спросил он. Елена попросила его прикрыть перед Дженной, сказав, что тем самым сможет снова вернуть его доверие. Она его использовала, они оба это понимали.
— Мы решили вернуться раньше, — она обхватила чашку руками, оперевшись о спинку стула. Чай был горячим и вкусным, пробуждающим и одновременно усыпляющим. Девушка сделала несколько глотков. — В общем, это неважно.
— Он — твой парень?
Елена быстро посмотрела на отца. Перед ней сидел все тот же Грейсон, с его пронзительным режущим взглядом и глупыми привычками. Вот он — первый мужчина, которого Мальваина полюбила, в котором она ошиблась. Вот он, первый мужчина, разбивший ей сердце. Ее первая подростковая драма, первая безответная любовь, первое предательство. Вот она — причина всех ее неудач и всех ее падений.
— Нет. Мы просто… старые знакомые. Решили вырваться на пару дней на рок-концерт в соседний город на машине… — она отвела взгляд, слезы скатывались по ее щекам. Она ведь пыталась помириться с отцом. Говорила: «Я виновата, пап, ты только прости меня». Она ведь так сильно хотела вернуть его, так сильно любила, что это сводило ее с ума. Теперь она сидела перед ним и думала о совершенно другом человеке, о человеке, по которому сходила с ума еще сильнее.
— И как концерт? — спросил он. Девушка закусила губу, она смотрела в сторону, чувствуя, что внутри нее что-то разрывается, что-то распирает ее. Елена вытерла слезы. Боже, ей больно. Ей так сильно больно, что хочется…
Хочется побежать туда, к нему. Прижаться к нему, впиться в него пружиной, а потом растаять, рассыпаться порошком.
— Да… так себе, — она пожала плечами. — Знаешь, — девушка положила ладони на стол, устремив свой полный сырого пороха взгляд на отца. — Все эти песни о любви — все они такие разные и одинаковые одновременно. Все они такие пронзительные и скучные. Все эти хиты и шлягеры — все воспевают любовь, разлуку, измены, снова любовь. А я понять не могу, как человек осознает, что он любит. Где грань? — слезы струились по ее лицу, а голос был спокойным и ровным. Дело было не в том, что Елена любила драматизировать. Дело было в том, что у нее внутри что-то умирало… — Неужели все ограничивается осознанием того, что ты хочешь видеть этого человека? Заботиться о нем? Спать с ним? Неужели собственные эгоистические потребности — это и есть те самые ранки?
Отец кивнул. Елена понимала, что ни он, ни Дженна не дадут ей ответы на эти вопросы. Елена могла бы позвонить Бонни, но считала, что с ее стороны это будет настоящим ханжеством, учитывая их прошлое. Тусклое желание в очередной раз сбежать и спрятаться в каком-нибудь далеком негостеприимном городе становилось сильнее и ярче. Иногда побег — единственное, на что ты еще способен.
— Или, может, все ограничивается не только этим, но и тем, что он готов идти на компромиссы ради кого-то? Готов переступать через себя? Через других? Готов плевать на мораль и ценности? И если это так, тогда любовь — это бред собачий, потому что она не должна причинять столько боли. Не должна быть такой отвратительной и желчной, потому что все говорят, что это прекрасное чувство. Говорят актеры, поэты, писатели, музыканты. Почему они лгут? Или они не любили? Или моя любовь — и не любовь вовсе? Где эти границы, я не пойму.
Нет границ. Это чувство бесконечно. Оно вмещает в себя все эмоции, даже самые плохие, но отец это сказать ей не сможет, а она не сможет это понять. Сейчас, по крайней мере, точно. Наверное, все ее прошлые поступки, все ее сказанные слова и эмоции — все это и есть та бесконечность, на которую, как думали все и она в том числе, она способна. Она вбирала в себя эту бесконечность, наполняла себя любовью к родителям, к Дженне, к Тайлеру, Бонни и Деймону. Наполняла, и постепенно все полилось через край. Гейзер прорывало, дамбу снесло — все вытекло наружу, и теперь Елена не может совладать с этим потоком чувств.
— Впрочем, я просто переслушала песен.
Елена коснулась чашки и сделала еще несколько глотков. Чай остыл, и пыл немного тоже. Девушка выплеснула отрицательные эмоции. Она не сердилась на отца за то, что он молчал. Она уже привыкла к безучастности с его стороны, к его апатичности. Он тоже ее использовал, но сокрушаться теперь было бесполезно.
3.
О том, кто все это устроил, Бонни догадалась случайно. Он смотрела какой-то фильм по телевизору. Бонни устала от новостей, распрей, ненависти и сплетен. Она смотрела кино, укутавшись в теплый плед, но мысли ее все равно были слишком далеко.
А потом вдруг щелкнуло, потом сработал переключатель (как и у ее подруги, только они обе об этом никогда не узнают), и Бонни сама нашла ответ на свой вопрос. Ответ оказался очень простым, как часто это бывает в сложных загадках. И решение тоже было простым, всего лишь в пару действий.
Поэтому Бонни решила, что если ей не суждено что-то исправить в своей жизни, тогда пусть оно все идет к чертям собачьим. Она быстро оделась, схватила куртку и бросилась вниз по лестнице, позабыв о лифте и том, что не закрыла квартиру. Она знала, что лучший способ избавиться от врага — убить его.
Иначе он никогда тебя не отпустит. Месть спустя такое долгое время должна быть особенно вкусной. Может поэтому обстоятельства стеклись так, а не иначе. Во всяком случае, кто не рискует, тот не продолжает жить дальше. В этом Бонни уже не сомневалась.
4.
Девушка согрелась, благодаря чаю и тишине. Ей не хотелось возвращаться к Дженне в таком потрепанном состоянии. Отец предложил ей отдохнуть в зале. Девушка приняла его предложение. Оказавшись в комнате одна, она обошла ее, оглядев полки. Раньше ее захлеснуло бы чувство чужбины и острое желание вернуться домой. Но теперь Гилберт точно не знала, где ее дом, поэтому подобных ощущений она не испытывала.