Чтение онлайн

В селе Казанке Оренбурсгкой области жил до войны молодой, сильный и красивый парень Прокофий Нектов. И не было ему равных ни в работе, ни в плясках. Первый тракторист и гармонист, и танцор тоже первый. И прозвище «отчаян» ходило за ним следом.

На фронте он был всего несколько месяцев. В боях под Старой Русой получил тяжелое ранение. Девять месяцев по госпиталям. Газовая гангрена и ампутация ног.

Его жена Евдокия целый год не получала от него ни писем, ни весточек. И вот однажды увидела у почтальона Маши конверт с почерком Прокофия, письмо было адресовано не ей, а брату. Как плакала, как умаляла Евдокия дать хоть взглянуть, жив ли… Узнав о том, что муж стал калекой, тут же написала письмо в госпиталь. Вот оно:

«Как всегда ждала тебя с поля, так и сейчас буду ждать! Подживут твои раны, возвращайся домой. Была бы голова цела. А ноги будут моими!»

Рассказывали, что листок этот передавался из палаты в палату, как кусочек надежды на потерянное счастье, как залог, что их тоже ждут жены. А один солдат даже переложил ответ Евдокии на стихи. Как же нужны были раненым, искалеченным солдатам эти теплые, простые слова верности и ожидания.

И когда до Казанки дошла весть, что везут домой Прокофия, запрягла Евдокия Матвеевна лошадь и помчалась навстречу. День был ненастный, пурга, и разъехались они, не увидев друг друга. Когда вернулась, дом был пуст. А у дома брата — толпа, всем любопытно посмотреть, как жена калеку-мужа встречать будет. Вошла в избу. Прокофий играл на гармони. Тихо подошла и тихо сказала:

— А я тебе, Проша, новую гармошку купила, пойдем домой!

Это был 1944 год. Еще шла война, на полях женщины, старики и подростки.

И наверное, под силу только отчаянному человеку, еще не умеющему стоять на костылях, собрать комбайн своими руками из частей проржавевшей и давно списанной машины. На этом комбайне и убрал Прокофий хлеб 44-го года. Это была его самая трудная жатва. Ведь по несколько раз в день подтягивался он на своих сильных руках до штурвальной площадки, и если не было рядом кого-нибудь, кто бы подал костыли, столько же раз срывался и падал на землю.

И наверное, той единственной жатве было бы достаточно, чтобы преклониться перед этим человеком. И хлеб тот дался ему поистине кровью и потом. А таких жатв у Героя Социалистического Труда Прокофия Васильевича Нектова было — шестнадцать!

Говорили мне, что двадцать лет он не выезжал из Казанки. Некогда было залечивать все открывающиеся и незаживающие раны. Натруженные ноги болели днем и ночью, а он пахал, сеял, убирал хлеб наш насущный.

Я познакомилась с судьбой Прокофия Васильевича Нектова дней за двадцать до передачи. Кроме гордости, что есть же такие одержимые люди на нашей земле, испытывала щемящее чувство жалости. Ведь говорили же в старину: «Жалею, значит люблю». Я полюбила этого человека, жалея его. Я представила его боль и невозможность отказаться от дела всей его жизни. Ждала встречи с ним. Даже пыталась представить себе его. Но лица не было, были ноги. Видела, как прячась от людей за стог или сарайчик, там, в поле, разматывал он ноющие ноги и грел их на солнышке.

За несколько дней до передачи, уже в Оренбурге, я узнала, что Прокофий Васильевич Нектов умер.

Не хочу быть нечестной, что восприняла эту смерть как смерть родного человека. Ведь никогда его не видела, но прожила рядышком мысленно его жизнь. Он уже никак не мог оставаться для меня чужим. Смерть была неожиданной и горькой. Он знал, что будет присутствовать на передаче как зритель. Даже согласился сделать исключение и покинуть Казанку на несколько часов. Я знала, что он должен сидеть во втором ряду на седьмом месте и, рассказав о нем, должна была вручить ему цветы и попросить рассказать о цене того, военного хлеба 44-го года.

Но жизнь не запрограммируешь ни в одном сценарии. Ряд есть, место тоже, а человека, который должен был занять это место, уже нет. И никогда не будет. Когда я думаю об этой фразе, то как в детстве мне становится страшно. Трудно поверить, трудно представить это «никогда». Конечно, он был очень больным человеком. Но ведь как часто у нас бывает — пока лошадь тащит, все накладывают и накладывают — «Этот вывезет!» А ведь, наверное, можно было нагружать его телегу не до верха? Может быть, надо было пожалеть? Создать более гуманные условия работы — ведь заслужил он их?

И тут же сама себе противоречу. Никогда бы этот человек не принял помощи, в которой чувствовал бы жалость к себе! Как часто не успеваем мы говорить заслуженные слова человеку при жизни!

Наверное, это был очень счастливый человек, живущий с сознанием своей нужности и людям, и полю.

Такие люди легко относятся к трудностям и невзгодам. Они счастливы своей одержимостью. Наверное, он до последней минуты чувствовал себя крепким и здоровым человеком. Верил в себя и заставлял верить в это других. Какая прекрасная судьба. Вот уж поистине не зря родился этот человек на земле.

На передаче была жена Прокофия Васильевича Евдокия Матвеевна. Она была не только его ногами, но и совестью, и поддержкой, и той верой к нему и в него, которая давала ему силы! Большой, красивый знаменитый оренбургский платок, наброшенный ею на плечи, той, кто вложила тепло своих рук, создавая его, отеплил не только ее плечи, но, наверное, и самое главное, согрел ее осиротевшую душу! Платок человеческой чуткости и искреннего милосердия.

Мы вели передачу с дважды орденоносного Ярославского моторного завода, точнее, Производственного объединения «Автодизель».

В этой передаче я рассказала о человеке, трудную судьбу которого можно было бы разделить на десять человеческих судеб, и то для каждого это было бы непомерно много.

Звали его Николай Михайлович Корнев. Ушел на действительную службу в 1940 году. Служил недалеко от западной границы. На второй день войны там уже шли жестокие бои. Все мы помним и знаем о трагедии первых дней войны. Часть, где сражался Корнев, попала в окружение, выбирались, кто как мог. Он выбрался.

27 сентября 1941 года — плен.

Каждый день был посвящен только одной мысли, одному желанию — бежать! Ждал удобного случая. Оставаться узником не мог и не хотел. Знал, что это грозит расстрелом, но рисковал.

1 февраля 1942 года вместе с товарищами он бежит из лагеря для военнопленных в городе Лубны под Полтавой. Ночью пробирались от одного села до другого. Спасали жители, рискуя жизнью, прятали, отдавали последний хлеб.

Но очередная полицейская облава в селе под Киевом — и снова лагерь. Лагерь в Германии, откуда не выбраться — кругом чужая земля, чужие люди. И тем не менее Николай Корнев решается на новый побег! Все просчитал, все обдумал и бежал. Двигался только ночью, ел картошку, зеленые яблоки, колосья хлеба. Он двигался в сторону железной дороги, шел на звуки поездов.

Четырнадцать дней он добирался до станции. Целую ночь, прячась и вновь выбегая, он искал в расписании поезда, идущие на восток. Дождался поезда, незаметно взобрался на подножку, радуясь, что скоро фронт, а там свои. Но по дороге его сняли люди из железнодорожной полиции. И хотя спрыгнул и побежал, его догнали.

И опять лагерь — теперь уже штрафной!!

Работал в каменоломне. И снова мысли только об одном — о побеге. Готовились к побегу втроем. На подготовку ушло три ночи. Спускались все трое из окна, и когда Николай был уже на земле, а его друг Петр Корчагин еще на окне… Снова провал. Пронзительный сигнал тревоги. Вся лагерная охрана была уже во дворе.