Чтение онлайн

– Мне надоело прятаться. Надоело корчиться в норе, как загнанный зверь при звуке рога загонщика. Надоело скрывать под маской свое лицо. Я ждал слишком долго. Но теперь час настал. Ваше появление было знаком. И вы – именно вы, представитель народа, который считает себя господами Земли, – вы понесете миру эту весть. Возьмите камеру, Роквуд. Я хочу, чтобы вы сфотографировали мою армию.

Он отступил от двери, и в глаза Роквуду ударило низкое солнце. Розовые лучи отразились от листьев, от оконных стекол, от полированной крышки стола и от бесчисленных резиновых шаров. Молчаливое воинство заполнило веранду, лестницу, площадку перед домом, рощу и дорожку, ведущую к реке. Смуглые тела стояли ровными рядами, резиновые головы застыли на обрубках шей, и мириады нарисованных глаз глядели на Роквуда. Он задохнулся.

Человечек ступил на порог и вскинул руку в давнем приветствии. Сотни рук взметнулись в ту же секунду в едином жесте, как плавник подпрыгнувшего над водой дракона.

– Разве это не прекрасно, Роквуд? Одно тело, одно сознание – видели ли вы еще где-то подобное?

В первом ряду стояли Ллон и Лина. Новая голова Ллона была чуть больше прежней, и Роквуд подумал, что ему не хватает оттопыренных ушей. На одежде паренька запеклась кровь. Он держал свою невесту за руку, и та прислонилась к его плечу, как могла бы прислониться и в жизни.

Роквуд шагнул к двери.

Сбоку хмыкнуло:

– Этот дрессированный павиан Доминго думал помешать мне. Скрывал от меня свои жалкие секреты, воровал мой латекс. Ха. Сам же и поплатился. Девочка порезвится у него в поселке, порезвится, пока там не останется живых. А потом она приведет еще…

Роквуд и сам не заметил, как ноги вынесли его на веранду. Нарисованные глаза Ллона оказались совсем рядом. Сейчас, вблизи, фотограф увидел, что резиновые шары пришиты к телам желтоватым волокном, тем самым, которым стянуты были шейные отверстия мертвых голов. Концы нитки торчали, шов был грубым, но крепким. Роквуд обнаружил, что сознание его плывет. «Я сплю, – подумал он. – Или спятил. Или и то, и другое одновременно». Поэтому он не особенно удивился, когда угольные губы Ллона дрогнули. Две черные полоски шевельнулись еще и еще раз. Роквуд не умел читать по губам, однако эти два слова он понял без труда. Нога трупа дернулась, и к ботинку Роквуда подкатилась пустая бутылка из-под виски, забытая на веранде. Он посмотрел на бутылку. На Ллона. Снова на бутылку. А потом одним быстрым движением нагнулся, сжал в кулаке узкое горлышко и, распрямившись, что было силы ударил по улыбнувшемуся шару.

В бильярде Джерри Роквуд был не силен, зато его всегда выбирали отбивающим школьной команды по бейсболу.

Бутылка свистнула и упруго отскочила от мяча. Удар был так силен, что Роквуду чуть не вывернуло плечо. Нитки затрещали. Лопнули всего два или три волоконца, но и этого оказалось достаточно – уже по собственной воле мяч поднатужился и выдрал оставшиеся нити. Безголовое тело еще не успело упасть, а мяч подпрыгнул и легко, будто играючи ударил по каучуковому шару на плечах стоящего в следующем ряду. Вот уже два мяча разлетелись в разные стороны, сшибаясь и отскакивая, и вскоре воздух над рощей заполнился мечущимися во все стороны шарами. Они отлетали от стволов пальм, пружинили от стен дома и друг от друга и сбивали все новые и новые шары. Роквуд отстраненно подумал, что чем-то это напоминает пляжный волейбол. Кругом стоял оглушительный грохот. Бились стекла. Лопались доски веранды. Трещали сломанные ветки, и низко гудели шары. Сзади закричали. Роквуд обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как человечек вскидывает к плечу винтовку. Что-то тонкое и легкое пронеслось мимо американца, что-то быстрыми шагами пересекло веранду. Девушка в испачканном землей комбинезоне. Выстрел грохнул, и взвизгнула пуля, отлетев от матовой поверхности шара. А потом Лина настигла человечка, и двое повалились на пол, и человечек заорал пронзительно и ужасно, и винтовка грохнула еще раз. И все затихло.

Солнце опускалось за верхушки рощи. Роквуд, прищурившись, смотрел, как сотни каучуковых шаров, нарушая все законы физики, поднимаются в небо, плывут над деревьями, над крышей и исчезают в расплавленном солнечном золоте. Роквуду показалось, что один из шаров обернулся и подмигнул ему на прощание, но это уже наверняка было обманом зрения.

Американец сел на ступеньку, обхватил колени руками и стал ждать, что будет дальше.

14 июня 1941 года, пригород Гаваны, Куба, 20:45

Едва Рохо увидел свет фар на шоссе внизу – одним ударом кувалды выбил ось из трака гусеничной ленты, и кусок металла глухо стукнул о спрессованный грунт горной дороги. Я сделал шаг навстречу приближающимся огням, вскинул руку вверх.

Длинный красный «роллс-ройс», не замедляя хода, пронесся мимо – но затем резко затормозил и рывками откатился назад. В полумраке я смутно видел, как заскользила вниз непроницаемая пленка над пассажирской дверцей.

– ?А usted el problema?

– Простите за вторжение, господа, – сказал я по-немецки, – у меня возникли небольшие трудности с техникой. Мне нужно в Альмендарес, нам случайно не по пути?

Силуэт на фоне мягкого света, льющегося из салона, шевельнулся и замер. Человек с явным сомнением смотрел на мою гусеничную колымагу у обочины и перемазанную физиономию Рохо Санчеса рядом. В белых скалах над дорогой сонно скрипели цикады – словно катались сухие семечки в маракасах.

Я знал, что нам по пути, и пассажиры автомобиля знали – но человеку окна не спешил оказать мне помощь.

– Прошу тебя, Генрих, поможем этому господину, – раздался глубокий женский голос у него за спиной, женщина говорила по-немецки. – Мы тоже едем в Альмендарес. Вы ведь на прием к послу?

Я кивнул:

– Вы весьма догадливы, фройляйн.

– Садитесь рядом с шофером, – неприветливо бросил мужчина.

– Благодарю вас.

Автомобиль взрыкнул и с урчанием пополз вверх по шоссе. Далеко под нами пламенел подожженный алым закатным солнцем серп Гаванского залива. Столица острова готовилась к пятничной ночи: под медные взрывы джаза и стоны танго, под завывание клаксоновой капеллы заполнивших улицы «кадиллаков», в шелесте легких, ничего не скрывающих платьев на набережных и блеске птичьих перьев кабаре «Тропикана». Сияющий электроулей, порочный экзотический манок для буржуа со всех пределов Атлантики. Я надвинул шляпу на глаза и осторожно рассматривал спутников в зеркало заднего вида. Девушка наградила мужчину благодарной улыбкой – тот снисходительно кивнул в ответ. Пепельная блондинка, лет двадцати пяти, в кремовом вечернем платье из шелка, с тонкой линией губ и странными, словно всегда удивленными глазами цвета морской волны. Тропический загар лишь едва коснулся ее северной кожи. На открытой груди искрилась золотая нить в бриллиантовой обсыпке. Какая-нибудь опасная сволочь, уверен.

– Артур Линдберг, не так ли? – спросила блондинка. – Я ведь знаю вас.

– Помилуйте, но как?.. – разыграл я удивление. Не сомневался – меня взяли на карандаш еще до моего приезда в Гавану.

– Генрих мне о вас рассказывал не далее как сегодня утром. А теперь делает вид, что вас не узнает, – она рассмеялась, – такова его работа. Все, кто служит Великой Германии на этом острове, нам интересны. Мое имя Урсула, Урсула Майринк.

Я перегнулся через сиденье, чтобы приложиться губами к ее руке, затянутой в шелковую перчатку до локтя. От перчатки исходил едва ощутимый аромат роз.

– Артур Линдберг, к вашим услугам.

– Генрих фон Бигенау, – представился мужчина. Мы крепко пожали руки и встретились взглядами. В его серых глазах я прочел: даже не смотри на нее, понял?

Я хорошо знал Бигенау заочно – и, конечно же, он тоже знал меня. Вернее, мое прикрытие. Прекрасно сложенный, хотя и невысокого роста, темноволосый, с короткими усиками над влажной щелью рта. Высокий лоб выдавал интеллектуала, презрительные складки в углах губ – циника. В грубоватых и одновременно изысканных чертах его лица было что-то от довоенных уголовных хроник. Сжав руку Урсулы, он напряженно смотрел на меня, и воздух в салоне казался наэлектризованным от его взгляда, будто перед штормом.

– Веселей, Линдберг, – рассмеялся он вдруг. – Вы не на польском фронте и не в Испании. Я не выпалю в вас горчичным газом из задницы.

Урсула залилась краской, я из вежливости ухмыльнулся. То, что выходило из его рта, мало отличалось от того, что выходит из задницы.

Альмендарес приветствовал нас влажной океанской духотой, звуками гитар и труб, шелестом пальм. Вилла германского посла Хиккерсбергера сияла огнями. Я представился послу и его супруге, вытерпел дежурный разговор о делах в Берлине и затем выскользнул на веранду. Здесь у мраморного парапета мужчины в белых смокингах раскуривали сигары. В подсвеченном фонтане среди живых цветов ошалело сновали золотисто-алые рыбины.