Обыкновенная пара
Шрифт:
Думаю, он нравится Беатрис. Вроде бы он в ее вкусе. Наверное, меня это должно волновать, по крайней мере интересовать, в худшем случае — ревновать надо. Ревновать… А я… Он ей нравится, ну и что? Разве это зависит от нас? Нравится он ей, что ж, тем лучше для него.
Думаю, здесь что-то не так: Беатрис тянет к другому мужчине, а меня это не колышет. Я про себя реагирую: «Вот как!» или «Ну и что?» Это не живая реакция. Это вообще не реакция.
Думаю, если бы Беатрис спала с этим недоделанным, мне было бы интересно, устраивает ли она ему тот же цирк, что и мне, по тому же сценарию, с теми же словами, или пользуется им, чтобы обновить репертуар. Мне было бы интересно, а ему нравится этот цирк? Еще мне было бы интересно, кричит ли она с ним? Не «Ну, давай, Бенжамен!», а «Ну, давай, Мартен!». Ей не привыкать.
Думаю, я современный человек: верность жены мне безразлична.
Думаю, если она с ним переспит, уже не будет вечерних церемоний и отчаяния, с каким я каждый раз безутешно спрашиваю себя: «Когда же мы будем заниматься любовью?» Любовью, а не гимнастикой, любовью, а не войной…
Я думаю, что я человек-вещь, и улыбаюсь при мысли об этом.
Я думаю, что из солидарности я должен предупредить моего возможного заместителя: внимание — опасность.
Я думаю, что…
Меня охватывает дрожь, я холодею… Марион. А что при этом будет с Марион?
Все мужчины мира могут спать с Беатрис, если им хочется. Но если Марион станут навязывать другого отца, отца-заместителя, я скажу «нет»! Нет!.. Ну вот я и вспомнил об Эме и о его уроке.
Шаги, громкие голоса…
Я поднимаю голову. Я встаю и начинаю накрывать на стол.
— Папа!
Я притворяюсь, будто мне помешали, оторвали от дела: «Погоди, детка, только тарелки поставлю», — потом беру ее на руки — и вот она уже под потолком. Марион обожает такие полеты.
— Пап, пап, еще!
Достать до потолка, какой кайф!
— Последний раз, хорошо?
Я ставлю дочку на пол, и она начинает рассказывать… Она с кем-то поссорилась в садике, нет, на самом деле не она поссорилась, поссорилась ее подружка, и ее в это впутали, а остальные ничего не поняли и сказали, будто она первая начала… это очень сложно. Я с трудом слежу за рассказом Марион, плохо понимая, что такое с ней случилось. Собрался уже попросить, чтобы начала сначала, но тут…
— Бенжамен, мы с Мартеном совсем заработались, и я ничего не успела сготовить. Сходишь за пиццей? Ну пожалуйста!
— Мне… что-то не очень мне хочется пиццы… Давай сделаю омлет?
— Я не люблю омлет, в детстве переела.
— Тогда спагетти…
Она вздыхает:
— Бенжамен, ты нарочно, что ли?
Качаю головой.
— Бен, ну ладно, ну пожалуйста, сходи за пиццей, пицца все-таки оригинальнее, чем миска макарон!
Я не совсем в этом уверен.
— Беатрис, тебе что, вот прямо так уж обязательно нужна именно пицца?
Она улыбается, как учительница улыбается двоечнику, вообще-то симпатичному, но малость туповатому, этакая снисходительная улыбка.
— Да! Пицца — это так мило, и это лучшее блюдо для семьи: одно для всех и легко делится. Давай, иди!
— Знаешь, раз ты хочешь пиццу, то сходи за ней сама…
— Что?!
Оскорбление величества.
— Ничего. Просто говорю: ты тоже можешь за ней сходить, ты знаешь, где ее продают.
— Бенжамен, что на тебя нашло, почему ты разговариваешь со мной таким тоном?
— Ничего. Ничего не нашло. Но если ты хочешь пиццу, то и сходи за ней сама.
— Бенжамен, ты не оправдываешь моих ожиданий! Хочешь, чтобы тебе все на блюдечке подносили! Надо идти в ногу со временем, дорогой, с глупостями пора завязывать! Забудь, как жили твои родители! Забудь! С этим покончено!
Вот уже и кричит.
Марион идет прятаться в свою комнату: после скандала в детском саду скандал дома… какой из двух моей девочке кажется более серьезным?
— Бенжамен, с рабством женщин покончено!
— Знаю…
— И что? Сожалеешь об этом? Тебе бы это понравилось? Хочешь, чтобы я была у тебя прислугой? Чтобы ты мне приказывал?
— Нет, Беатрис, мне этого не надо. Не всякий мужчина обязательно должен быть мачо.
— Наслушалась я таких речей! Наизусть их знаю! «Я за равенство полов, но…» Вечное «но»! «Мы с тобой равноправны, но…»
— Не кричи, пожалуйста…
— Я не кричу!
— Кричишь…
— Ах, как у тебя все просто! Если я высказываю свое мнение, значит, кричу! Опять увиливаешь от ответа, Бенжамен, это для тебя характерно! Всегда говоришь, что я кричу, только чтобы не слушать! Но… Что ты делаешь? Куда ты?
— Увиливаю.
Я распахиваю дверь комнаты.
— Бенжамен, вернись!
— Нет. Вернусь, когда ты успокоишься.
— Не разговаривай со мной так… Тебе не понять, как это на меня действует… Это…
Ее голос дрожит, речь все невнятней.
Я останавливаюсь на пороге.
Жду…
И что я слышу…
Всхлипывания, такие трогательные всхлипывания… Я проклинаю Эме и его выдумки: это он виноват в том, что жена расплакалась, это он меня подставил. Она слабая, она чувствительная… И все потому, что я не сбегал за пиццей. Черт-те что!
Подхожу к ней.
Она плачет тихо, как ребенок. И я причина ее горя.
— Ты ошибаешься насчет меня, Бенжамен, ты думаешь, что я сильная, бесчувственная, а я… Я очень нервная. Когда ты так со мной разговариваешь, это все равно как если бы ударил, мне больно, это меня убивает…
Она смотрит на меня потерянным взглядом. Взглядом зовет на помощь.
Я вытираю ее слезы, говорю, что с этим покончено, что мы не будем ссориться из-за пустяков и что Марион, слушая нас, очень расстраивается…
Она робко кивает:
— Да… Нам обоим надо сделать над собой усилие… Осознать, что мы не можем слишком много друг от друга требовать… Постараться не обижать друг друга… Вот видишь, этого как раз и не понял Орельен…
Орельен? Опять Орельен? Может, ему поселиться в этом доме, раз тут только о нем и говорят?
— Бенжамен, я пойду успокою Марион, ты же знаешь, она расстраивается, когда ты так со мной разговариваешь. Она не понимает, как это: у нее такой добрый папа — и вдруг он заставляет плакать ее маму. Для ребенка это потрясение. Разумеется, она отождествляет себя со своей мамой… Я успокою ее, а ты пока сходи за пиццей, нельзя надолго откладывать ужин, девочке рано вставать… завтра в садик…
Она берется за ручку двери детской и слабо мне улыбается — как выздоравливающая. Она мне улыбается — терпимая, чуткая, нежная.