Обыкновенный день
Шрифт:
ДРУГ
***
Мир становится осязаемым, геометричным и сообразным — мы взрослеем. Но зачем же тогда слетаются не однажды на свет наших зеленых полуночных ламп (или сиреневых, или голубых) все бабочки детства, бесполезно погубленные нами в нашем давно-давно? Но зачем же тогда не однажды хочется приподнять черствый ли, набухший ли дождями клинышек земли, как резиновый клинышек двухцветного мяча, понапрасну испорченного нами в нашем давно-давно, приподнять и посмотреть — а что там, внутри, Или же зачем не однажды хочется прильнуть колкой щекой к старой коричневой яблоне, столько раз ограбленной нами в нашем давно-давно, — стыдно попросить хоть одно яблочко. ...Мы идем не однажды веселой аллеей откровений и истин наших давно-давно. И становятся резче мысли задуманных нами стихов, и прекрасней проекты задуманных зданий. Сегодня постучался в окна моих очков белый-белый, добрый-добрый мотылек. АЗИМУТ
1
В забытом, в прошлом, где степей страницы листает ветер, за черным Чехраком лежат моих прапрадедов станицы, землею почерненных чумаков. Они ушли, не зная революций, дорогами, сожженными огнем копыт... Мне слышится — степные песни льются. И ночь храпит. И каганец коптит. И он, которого лишь по музеям знаю, в медвежью шкуру завернувшись глубоко, грустит по мне. В его зрачках тоска глухая. В его живых зрачках тупая боль веков. Но прорезается и у виска стучится мысль, до бунтарства жгуча, высока... Вселенная созвездьями струится. Скользят планеты по его щекам. 2
Николай. Ни кола, ни двора. Только дымное эхо костров. Только буйное эхо подков. Черноморская злая бора. Только смутное эхо веков, — сладость соли и табака. И сидят у огня чумаки. Бородаты. На песню легки. Нет у них ни кола, ни двора, — Николай, — говорят, — нам пора. Наша воля, куда нам пора. Хоть до Стенькина та-бо-ра. От России до скифских могил затерялись вы, предки мои. Мое имя от вас — Николай. Ни двора не хочу, ни кола. 3
Судьба нам прочила, пророчила недоброе и нерезонное... Пальто демисемисезонное семью ветрами оторочено. Навстречу мне клекочут лебеди над тундрой, над моею Летою. Но кличет степь ковыльным лепетом: — Ах, лепо ли?.. Не лепо ли?.. Не лепится судьба? Нелепица! Земля сама навстречу вертится. И — ни кола нам. И — не встретиться. Своя у вас, другая летопись. И — ни двора. В дорогу верится. И новым смыслом песня полнится. И где-то впереди заветрено то слово, что насущно молвится. ***
Я к тебе войду не постучав, попрошу напиться. Хрупкая соломинка луча вслед за мной скользнет по половицам. И войдет со мной в твое жилье запах дыма, горький привкус хвои... Расскажу тебе я о своем песенном, тревожном непокое. И тебя за тридевять земель уведу по клавишам паркета в область ту, где не бывает лета, где моих бессонниц карусель. Где во все границы — ледостав. Где любовь моя — во все границы. ...Далеко-далеко города от моей полуночной столицы. НА ОСТРОВАХ
В ДОЛИНЕ СМЕРТИ [1]
1
Прим.: В 1943 году в долине реки Западная Лица была наголову разбита отборная фашистская дивизия егерских стрелков «Эдельвейс», прорывавшаяся к Мурманску. Советские воины стояли насмерть. После войны район сражения стал называться Долиной смерти.
КРЕЧЕТ
***
Нет видимости. Словно бы в кино, где первозданно барахлит экран, он вплавь идет, тяжелый, как бревно, чукотский продолжительный туман. Из всех небесных и земных прорех, как сто разлук моих и сто потерь, по створам ледоносных диких рек он скрадывает нас, как зверя зверь. В такую пору не сойти б с ума. В такую пору разум бередит чукотский продолжительный туман. Ты прав, полярный старый следопыт,— присутствует оптический обман над постоянством вечной мерзлоты... Дочитан приключенческий роман. Не радуют унылые цветы. Шепчу: «Люблю». Безмолвно все вокруг. Все несоизмеримо — далеко. Не разомкнуть закоченелых рук. Прочь не уйти бездумно и легко. Шепчу: «Люблю». Кручу теодолит. Что отписать тебе из дальних стран?.. Бывает, крепко душу бередит чукотский продолжительный туман. ***
И красивы, и огнеопасны Северных сияний витражи... — Ты откуда, Машенька? — Из сказки. — Так порадуй, сказку расскажи Хочешь, просто намолчи, Но до конца все ж, До того удачного венца, Где сердца—в сердца Ладони — настежь, И выходит счастье на ловца. Где и птице надобна и зверю Дружбы неподкупная рука... Отпускает рыбицу Емеля, А ведь мог сгубить наверняка. А ведь мог, по щучьему веленью Всей царевой завладеть казной. ...Упаду ребенком на колени Пред нехитрой этой простотой. Чтоб однажды среди бела дня Этой сказке на слово поверить, Птице, травам И лесному зверю У людского вечного огня. ДОБРОТА
Ларисе
***
Ненадолго от белых зимовий возвращаясь к людскому жилью, за снегами подворье Прасковьи издалека еще узнаю. Угадаешь ты сразу едва ль по весьма обиходным приметам — допотопный домишко ли это, допотопный ли это корабль. Кто хозяин? И чем знаменит на поморье старинном?.. Во дворе колоколец гудит. Якорей неприкаянный вид средь студеной равнины. Далеко колоколец гудит. Окликает. Но сердце саднит от протяжного, долгого гуда. Оттого ль, что товарищ зарыт у Прасковьина сруба?.. Оттого ль, что опять замела непогода по отмелям ржавым. И студеные пальцы свела на окрайне державы?.. Но сойдутся в пространстве одном заповедным огнем очищенья эта боль и свеченье непочатых снегов за окном. Изыскатель улыбки людской, свято верящий в дружбу людскую, память людям оставлю какую, уходя на последний покой?.. А Прасковья достойно жила, эту землю по чести блюла, берегла этот край от потравы, знала тропы и броды, и травы, веслецом хорошенько гребла. Поделиться с друзьями: