Чтение онлайн

Так во вторник с самого утра, в неизбежном избытке времени, я оказалась рядом с Джеймсом Фицджеральдом во время часового перелета между городами Куича и Беланга.

Самолет был маленький и потрепанный; взлет в солнечный горный ландшафт был долог и труден. Но узкие кресла и близость мистера Фицджеральда тревожили меня гораздо больше.

Наши места выбрал мистер Фицджеральд. Чарагвайцы, как и все их латиноамериканские собратья, летают, как лондонцы ездят в автобусе. Лезут в салон с багажом, корзинами и даже клетками с домашней птицей.

Мистер Фицджеральд наклонился, чтобы застегнуть мой пояс. Его лицо почти так же приблизилось к моему, как лицо дона Рамона во время моего первого полета в Чарагвай. Мистер Фицджеральд показал, как регулировать воздушный поток, заказал охлажденный лимонад, спросил, не хочу ли я журнал. Его спокойная уверенность заставила меня чувствовать себя неоперившейся путешественницей, какой несколько недель назад, полагаю, я и была. Его мужественность заставила меня чувствовать себя женственной и слабой.

Но хуже всего было то, что под его скрупулезной заботой проглядывал намеренный нейтралитет. Он просто выполнял все необходимые обязанности или оказывал услуги, но без всяких личных чувств.

Я не винила его, потому что делала то же самое. Я приняла совет миссис Малленпорт насчет одежды просто потому, что не могла рисковать повторением визита к мадам Одетт. Поэтому на мне был хорошо скроенный брючный костюм из оленьей кожи с темно-синей шелковой рубашкой. Вчера вечером я вымыла волосы, и Бианка протерла меня лосьоном из горных трав, который прямо-таки творил чудеса. Я открыла особый флакон французских духов, купленный мне отчимом на прошлое Рождество. Я чувствовала себя вооруженной — не знаю, против кого.

К счастью, усилия были приложены для себя, а не для воздействия на моего товарища по путешествию, потому что он, конечно, их не замечал. Исключая момент, когда в салоне стало невыносимо жарко и я стала стаскивать жакет.

— Позвольте мне, — сказал Джеймс Фицджеральд, убийственно вежливо помогая снять его с моих плеч. Он с неудовольствием посмотрел на мою красивую синюю блузку. — Она достаточно теплая? — спросил он.

— Это шелк. Должен быть.

— На горном склоне очень холодно, особенно на обратном пути. Ева обычно брала с собой шерстяную вещь — топ танк, вы их называете.

— Я не люблю топы, — сказала я по-детски. — Они мне не идут.

Он ностальгически улыбнулся, словно подумал, хотя и не вслух: «Зато они идут Еве».

В ожесточенном и злом ответе на его невысказанные слова я воскликнула:

— Наверное, хорошо быть абсолютным совершенством!

Он пристально посмотрел на мое лицо, которое медленно заливала краска.

— Кого вы имеете в виду?

— Еву, конечно.

Он улыбнулся. Это была задумчивая, ускользающая улыбка.

— Нет абсолютно совершенных людей, — ответил он после длительного размышления. — Люди не драгоценные камни. Все допускают ошибки — именно это делает их людьми. Но и любят людей за ошибки не меньше, чем за достоинства.

Мимолетная улыбка пробежала по суровому лицу первого секретаря — бесконечно раскрывающая, бесконечно нежная. Я молча тянула восхитительный холодный напиток. Внезапно его вкус стал горьким, как злоба.

Если бы я любила биться об Заклад, то знаю, на кого поставила бы деньги в любовной игре, так заинтриговавшей Мораг. На отсутствующую соперницу, красивую, несравненную Еву Трент.

Собственно, Ева Трент, казалось, путешествует с нами. За время, пока мистер Фицджеральд посвящал меня в систему предупреждения землетрясений в Беланге, ее имя возникало неожиданно часто. В папке, которую мистер Фицджеральд показал мне, имелись листы с ее ровным четким почерком.

И когда мы приземлились на летном поле Беланги (которое и в самом деле было небольшим полем с двумя хижинами и контрольно-диспетчерским пунктом), я увидела трех горных пони, пользовавшихся скромными удобствами аэропорта и щипавших траву у единственной взлетно-посадочной полосы около разбитого автобуса, который должен был доставить остальных пассажиров в город. Мне пришла в голову забавная мысль, что третье животное не просто вьючная лошадь для запасов, но предназначается для невидимой неотвязной Евы, пребывающей с нами незримой тенью.

При всем том это была невероятно красивая горная поездка. Единственная тропа змеилась по каменистой осыпи через небольшие пенистые потоки, по диким тропическим лесам с цветами и разноцветными птицами, под гигантскими каучуковыми деревьями и эвкалиптами, затем поднималась выше и выше в прохладный темный ельник. Каждые несколько минут показывались внизу, в долине, старый инкский серебряный шахтерский город и зеленая змея широкой реки.

Солнце стояло в зените, горячее и сверкающее, но в тени ельника было прохладно, пахло сосновыми иглами и влажной землей. Хорошо обученные пони пробирались по тропе, иногда фыркая. Они успокаивающе пахли животным теплом, — а я сейчас ощущала странную потребность в комфорте.

Джеймс Фицджеральд ехал впереди, я за ним — совсем как индейцы. Вьючная лошадь с невидимой и неукротимой Евой замыкала колонну. Я вообразила, что, когда она ездила на инспекционное посещение, воздух звенел ее остроумной беседой и веселым смехом. Возможно, мистер Фицджеральд или даже его превосходительство позволяли ей собирать цветы — орхидеи, которые росли в изобилии, как лютики, или бледные восковые цветы, похожие на гигантские магнолии.

Передо мной на фоне меняющегося горного пейзажа маячил могучий, но тревожащий вид широких плеч мистера Фицджеральда, его твердой шеи, высокомерной посадки его головы. Этот вид притягивал мои глаза и занимал все внимание, исключая из него все остальное. Мой пони трусил в неловкой близости к его пони. Когда позволяла тропа, он ехал рядом. Но мистер Фицджеральд оставался погруженным в свои мысли, пока на гребне горы за последним поворотом тропы не открылся сверкающий купол.

— Вот вам, — заметил он, — памятник щедрости британской публики, металлоконструкциям и терпению вьючной лошади. — Он улыбнулся через плечо третьему животному, словно оно действительно несло на себе несравненную Еву.

Я посмотрела в направлении пальца мистера Фицджеральда и увидела современную одноэтажную постройку с куполообразной алюминиевой крышей, широкими окнами и белым балконом. Две фигуры на балконе приветственно махали нам руками.

— Для них наш визит — событие месяца, — сказал мне Джеймс Фицджеральд. — Они облачились в лучшую воскресную одежду, ожидая возможности поговорить с другими людьми. Ева обычно… — Он остановился.

— Конечно, — вяло пробормотала я, — они ждут Еву. Они будут разочарованы.

— О, не обращайте внимания. Вы — новое лицо, перед которым можно похвастаться своими игрушками.

Слабое утешение, и для них и для меня.

В истинно чарагвайском стиле эти двое, Луис и Санчес, максимально использовали утешительный приз. И я тоже. Пока их помощник-индеец сгружал запасы с вьючной лошади, мне показывали огромный современный сейсмограф, гигантские барометры, астрономические диаграммы. Сейсмологи с гордостью продемонстрировали электрическое устройство, на котором чувствительные участки земной коры при первом признаке сотрясений почвы загорались красным светом, показали карту станций раннего предупреждения, позволяющих объявить красную тревогу в опасных областях. Я выразила восхищение генератором, отполированным и смазанным, как двигатель «роллс-ройса». После холодного завтрака на балконе, пока мистер Фицджеральд обсуждал с этими двумя жалобы и предложения, я скопировала ежедневный дневник (список из семидесяти трех незначительных толчков за прошлый месяц), занесла в журнал, что требует ремонта и исправлений, какие необходимы запасы, и увязла в поправках к научным руководствам.