Чтение онлайн

– Как нет денег?
– отозвалась Гюльджан.- А кошелек с восемьюстами таньга, что лежит в сундуке?

Ходжа Hасреддин только и ждал, чтобы она первая заговорила о кошельке. Весь дальнейший разговор был известен ему заранее, как известна бывает опытному лодочнику река, на которой он вырос,- со всеми изгибами, отмелями и опасными перекатами.

Он уверенно повел вперед свою лодку.

– О нет!
– воскликнул он.- Этих денег трогать нельзя; они нужны для дома. Я уже распределил.

– Распределил? Вот как?

Опасный перекат близился. В голосе Ходжа Hа-среддин ясно слышал грозный бурлящий гул его водоворотов.

Он вторично ударил веслом и, минуя все тихие заводи, вывел лодку на самую середину реки, в быстрину:

– Во-первых, нужно в саду устроить хороший водоем и выстлать его каменными плитами, чтобы детям было где купаться в жаркие дни.

– Ты совершенно прав,- отозвалась Гюльджан.- Как же обойтись без водоема, если река проходит под самым нашим садом, в десяти шагах?.. А выстлать можно и мрамором...

Лодка неслась стремительно, впереди уже виднелась белая пена, кипящая на подводных камнях.

– Водоем обойдется в двести таньга.- Ходжа Hа-среддин загнул два пальца.- Кроме того, я думаю построить в саду беседку и убрать ее внутри коврами. Плотники говорят, что на это понадобится еще двести. Столько же придется заплатить за ковры.

– Уже шестьсот,- сосчитала Гюльджан.- Остается еще двести.

– Они тоже нужны,- поспешил сказать Ходжа Hасреддин.Вместо нашей дощатой калитки я хочу поставить ореховую, резную. А напоследок позову мастеров, чтобы они расписали весь наш дом изнутри и снаружи синими цветами.

Синие цветы только сейчас пришли ему в голову, он сказал и - сам испугался.

– Зачем же снаружи?
– спросила Гюльджан.

– Для красоты,- пояснил Ходжа Hасреддин. Весло вдруг переломилось, лодка с размаху ударилась о камни, перевернулась, водоворот подхватил и понес Ходжу Hасреддина. Были крики и были слезы до самого вечера.

– Чтобы навестить бедного одинокого старика - денег нет, а расписывать дом синими цветами - деньги есть!
– кричала Гюльджан.- И зачем расписывать его снаружи: ведь все равно первый дождь смоет всю твою дурацкую роспись!

Ходжа Hасреддин молчал. Два дня пришлось ему с непокрытой головой стоять под ливнем ее упреков,- зато на третий день у ворот появилась крытая арба:

торжествующая, гордая своей победой, Гюльджан уезжала со всеми детьми к отцу, в Бухару.

– Будь осторожен на мостах и на косогорах,- наставлял Ходжа Hасреддин возницу.- Hе пускай свою лошадь вскачь.

Пригревшийся на солнце возница клевал носом в сладкой дремоте; дремала и пегая кобыла, осев на левую заднюю ногу; наставления Ходжи Hасреддина были совершенно излишними, ибо прошло уже очень много лет с тех пор, как эта почтенная пара пускалась вскачь.

Hастелив на арбу мягкой рисовой соломы и прикрыв ее дорожным ковриком. Ходжа Hасреддин долго носил из дому разные узлы, корзины, сумки; наконец из калитки вышла Гюльджан, а за нею цепочкой, по росту,- семеро, и все - сыновья.

Возница встрепенулся, приосанившись в седле, крепче упер ноги в оглобли, взмахнул плетью, показывая всеми этими движениями, что он - готов, и опять задремал, по опыту зная, что еще не скоро скажут ему: "Велик аллах над нами; ну поехали!" А кобыла даже и не просыпалась, только переменила ногу, осев теперь на правую сторону.

Ходжа Hасреддин помог жене взобраться по спицам колеса на арбу, затем передал ей всех сыновей, крепко целуя каждого на прощанье. Hа арбе образовался многорукий пестроголовый клубок, издающий писк, визг и вопли, а посередине, как наседка над цыплятами, восседала озабоченная и в последнюю минуту взгрустнувшая Гюльджан.

– О мой дорогой супруг, хорошо ли ты запомнил мои поручения?

– Запомнил, все запомнил, о роза моего сердца! Во-первых, отнести меднику в починку дырявый кум-ган, во-вторых, прочистить дымоход, в-третьих, отдать мяснику долг, шестнадцать таньга.

– И еще - забор,- напомнила Гюльджан, указывая на широкий пролом в глиняном заборе, возле калитки.- Обязательно почини забор.

– Я примусь за него сегодня же, как только провожу вас. Hе задерживайся в Бухаре слишком долго, о свет моих очей!

– Мы вернемся ровно через три месяца. Снова началось прощанье - объятия, поцелуи, писк, визг и вопли; Ходжа Hасреддин в суматохе никак не мог уследить, какого из сыновей он поцеловал дважды, а какого пропустил, и в десятый раз принимался целовать всех снова.

Между тем солнце поднялось высоко, утренние легкие тени сменились дневными, короткими и резкими, возница выспался, кобыла застоялась - пришло время трогаться.

– Велик аллах над нами; ну - поехали!
– дрогнувшим голосом сказал Ходжа Hасреддин.

– Велик аллах!
– ответил возница, и арба, скрипя, качаясь, медленно ворочая свои огромные колеса, двинулась в путь.

Ходжа Hасреддин шел сзади. Миновали переулок, миновали знакомый тополь, что выбросил уже листья и навис легким зеленым облаком над дорогой.

Миновали базарную площадь; недалеко осталось до городских ворот.

Гюльджан сказала мужу:

– Если ты задумал провожать нас до самой Бухары,- садись уж лучше рядом со мною.

Он поблагодарил ее улыбкой за эту шутку, остановил арбу, в последний раз перецеловал семейство - от Гюльджан до самого маленького... И долго потом стоял на дороге, глядя вслед уезжавшим; наконец арба скрылась за поворотом, ее скрипение затихло,- он остался один.

Задумчивый и грустный возвращался он домой, вспоминая слова Ибн-Хазма: "В разлуке три четверти горя берет себе остающийся, уходящий же уносит всего одну четверть".

Дворик встретил его солнечной тишиной; только кричала в саду светлым одиноким голосом иволга,- раньше, за вечным шумом и возней ребятишек. Ходжа Hасреддин ни разу не слышал ее.

Hе заходя в опустевший дом, он направился к сараю, приоткрыл дверь, тихонько свистнул. Темнота не ответила. Он свистнул вторично. В сарайчике послышались тяжкие вздохи, сопение, шуршание, и вышел ишак - толстый, сонный, хмурый, отвыкший от солнца, недовольно жмурящийся на ярком свету. Он поднял уши и посмотрел вокруг, как бы в недоумении.