Чтение онлайн

Пятнадцать девушек украшали роскошный интерьер Клуба «Бахус», трапеции света от мягко покачивающихся люстр разрезали их кожу на кусочки золота. Мужчины рисовали эти желтые фигуры на своей коже, когда они гуляли по огромной комнате, пили виски и дружелюбно болтали со своими товарищами, глазея и приставая к выставленным напоказ женщинам.

У меня не было никакого желания присоединяться к ним.

Большинство мужчин не знали меня в лицо, но некоторые знали, и весь мой план заключался в том, чтобы оставаться анонимным до последнего момента.

Я проскользнул сквозь тени по краям стен, отделанных синей парчой, пока не нашел кресло с бархатной обивкой, с которого была идеальная точка зрения для моей цели.

Моя красавица была подвешена в тончайших золотых цепях, тысячи из них связывали ее груди в раздутые вершины, обвивали ее живот и между бедрами так, что ее ноги были согнуты и раздвинуты, открывая ее киску прохладному воздуху комнаты и горячим глазам покровителей. Ее руки были сложены над головой и полностью покрыты золотом, что казалось, что она носит их как корону.

Она была единственной женщиной во всей комнате, которая смело смотрела из своего рабства, которая поднимала подбородок настолько, насколько позволяли веревки, чтобы она могла смотреть в глаза каждому из своих развратных поклонников и молча посылать их всех к черту.

Богиня в цепях все еще была богиней.

Никакие маневры или господство над ней не изменят этого.

Боже мой, от нее у меня перехватило дыхание.

Я щелкнул пальцами одному из парней, ходивших вокруг с подносом с напитками, и украл для себя чужой виски. Мальчик поджал губы, но не произнес ни слова протеста, отстранился и вернулся к своим обязанностям.

Он знал свое место лучше, чем Козима, а у нее за плечами были годы резкости и мужского доминирования.

Потягивая виски двадцативосьмилетней выдержки Лафройга, я задавался вопросом, была ли ее неспособность сломаться причиной того, что я пришел в такой восторг от нее. В ее подчинении не было ничего хрупкого или пустого, ничего, что могло бы сломаться под силой воли другого мужчины.

Она была слишком теплой, слишком эластичной и замкнутой, чтобы вот так щелкнуть. Вместо этого она сгибалась, извивалась и принимала формы, продиктованные моей властью. Это делало красоту ее подчинения совершенно пьянящей и бесстыдно дурманящей, потому что под моим контролем была не просто случайная, сломленная женщина, а сильная и воодушевленная женщина, которая решила подчиняться моим командам.

Было взаимное уважение к силе, которую каждый из нас отдал в обмене.

Если бы вы спросили меня много лет назад, когда мой отец впервые заставил меня высечь одного из своих рабов, уважал ли я когда-нибудь женщину так, как я уважал свою жену, я бы подумал, что вы сумасшедший.

Но в тайне правда об этом нашла бы отклик.

Я ненавидел то, как Ноэль обращался со своими рабами, и как только я стал достаточно взрослым, чтобы выдержать побои вместо них, я принял это.

Всю свою жизнь я верил, что запрограммирован быть точной копией своего отца. Что моя природа всегда будет перевешивать заботу, которую проявляла моя мать.

Когда я сидел в темноте гедонистического клуба и пил скотч, планируя расчленить человека, который стоял рядом с Козимой, как ее ложный бог, облегчение, которое охватило меня, было похоже на крещение.

Я не был настолько глуп, чтобы думать, что мои чувства к Козиме смыли кровь с моих рук или бесчисленные темные дела, свидетелем которых мне пришлось стать членом Ордена. Я по-прежнему, непреклонно и всегда оставался злодеем, которого так желал мой отец еще до рождения.

Но если бы у меня было сердце, я бы любил Козиму со всех сторон.

Если бы я мог быть героем, каким бы то ни было образом и на какой-то отрезок времени, то это означало бы спасти женщину, которую я называл своей с того момента, как она спасла мне жизнь в миланском переулке пять лет назад.

Свет по всему клубу потускнел, когда одного из висящих рабов освободили и повели на главную сцену для первой выставки вечера. Мужчины, слонявшиеся по комнате группами, нашли свои места для представления, но не раньше, чем в последний раз прикоснулись к выставленным напоказ рабыням.

Один мужчина, румяный, как ирландец, сжал Козиму между ног, а затем облизал свои пальцы один за другим.

Ярость, бурлившая в моем нутре, не была горячей или вулканической. Это были ледниковые колоссальные куски льда, отколовшиеся в пенящиеся арктические воды. Это пролило ясный и прохладный свет на мои мысли, пока я размышлял о том, как я убью того ирландца за то, что он прикоснулся к моей красоте.

Она могла бы сбежать от меня — и она бы за это поплатилась, — но независимо от расстояния и времени между нами, Козима Ломбарди Дэвенпорт была моей.

Я не хотел, чтобы у нее была жизнь с другими, диалог или даже монолог отдельно от меня или моего имени. Я не хотел провести больше ни секунды, чтобы она не поняла, что мое собственничество не имеет ничего общего с переходом денег из рук в руки или подписанием контрактов, а все связано с тем, как одна душа может владеть другой.

Назовите это колдовством, назовите чарами, но что бы это ни было, я уже давно отдался этому.

Она тоже это сделает, как только я вытащу ее из опасной ситуации, в которой она оказалась с Эшкрофтом.

Риддик молча появился рядом со мной, расставив ноги и сцепив руки за спиной, как солдат, ожидающий приказа.

— Она следующая, милорд, — пробормотал он, глядя с темной яростью на Эшкрофта, проводящего рукой по внутренней стороне бедра Козимы.

— Терпение, Риддик, — сказал я ему, хотя осколок ледяной ярости болезненно пронзил мое горло, когда я пытался его проглотить. — Ты знаешь, что с ним делать, когда придет время?

Он коротко кивнул, явно не тронутый сексуальной демонстрацией доминирования и подчинения, происходящей на сцене. Эхо рыданий раба, разносившееся по комнате, не имело значения для человека, который стоял рядом со мной много лет.

Только дрожь бедра Козимы, когда она вырвалась из затяжного прикосновения Эшкрофта, заставила оловянного человечка наполниться чувствами.

Я знал это, потому что то же самое чувство отзывалось внутри меня.

Наконец первый лорд закончил со своим рабом, и раздались аплодисменты. Никто не был в восторге от выступления. Ему не хватало криков, крови и мольбы— трех краеугольных камней оценочной рубрики «Процесса».

— Итак, джентльмены и рабы, я знаю, что мы ждали, чтобы увидеть, что Эшкрофт сделает с супермоделью, и я уверен, что это будет восхитительно. Эшкрофт и рабыня, пожалуйста, выходите на сцену.