Очень личная книга
Шрифт:
Итак, однажды, когда я приехал на каникулы в Горький, дядя Толя спросил меня, учат ли нас в академии военному делу, и остался удовлетворенным, когда я ответил, что, конечно, у нас есть военная кафедра и мы проходим военное дело.
– А какова ваша специализация? – спросил он.
– Служба тыла, то есть интендантская служба.
– А-а-а! – разочарованно протянул он и, с видимым преимуществом боевого вояки перед «обозной крысой», добавил, глядя в пол, – «погон белый, шея красная». Смысл этой поговорки раскрывался просто: у офицеров интендантской службы погоны действительно были белыми, а не золотыми, серебряными, зелеными или синими, а благодаря доступу к съестному, у снабженцев никогда не наблюдалась бледность кожных покровов, а, напротив, шея розовела и лоснилась. Как шутил один мой знакомый: «Кто держит ложку, тот её и облизывает».
Я, конечно, запомнил слова о цвете погон и шеи, и когда осенью мы пришли на первый в том семестре семинар на кафедре военного дела, ведший занятие полковник Кузнецов, которому, как мне казалось, была не по душе моя нерусская фамилия (хотя по матери я был, как и он, Кузнецовым), потребовал, чтобы я встал и ответил на вопрос, который часто задавали студентам на этой кафедре.
– Сайфёр, – вскрикнул он, нарочито коверкая произношение моей фамилии (как, впрочем, делали почти все на этой кафедре).
– Встать!
Я поднялся и застыл перед низеньким и полноватым полковником, подошедшим ко мне близко, так что мой глаз был сантиметров на пять выше его действительно белого погона.
– Что значит для армии интендантская служба? – выкрикнул он.
Вопрос содержал в себе заковыку. Ответ на него давал преподавателям кафедры возможности для разных придирок, которыми они часто пользовались, чтобы поставить на место или осмеять за слабоумие тех студентов, которых они недолюбливали. Надо было сказать о том, как неспособны войска жить и воевать в отсутствие правильного снабжения, как разнообразна работа интендантской службы – от снабжения боеприпасами, запасными частями для техники, подвозки снаряжения до обеспечения питанием, обмундированием, доставки лекарств и так далее и тому подобное. Перечислить всё сразу, что помнил каждый из интендантов, было почти невозможно, в чем и заключалась каверза такого вопроса.
Но в тот момент на меня нашло что-то, глаз уцепился за белый погон полковника, и я рявкнул, используя незабвенную лексику рядового Швейка, во весь голос, а голосок, надо сказать, у меня был не слабый:
– Так что извольте доложить, товарищ полковник Кузнецов, – погон белый, а шея красная!
Что было после этого, передать трудно. Полковник Кузнецов [11] не просто удалил меня с этого занятия, а, по-моему, вся кафедра военного дела Тимирязевской академии на годы запомнила выходку этого мерзавца Сойфера и только ждала подходящего момента, чтобы наказать меня.
11
Возможно, полковник Кузнецов исполнял более существенную роль в академии, чем простое преподавание на кафедре военного дела. В годы аспирантуры я часто бывал в отделе бактериофагии академика В.Д. Тимакова в Институте эпидемиологии и микробиологии имени Н.Ф. Гамалея, где проводил некоторые опыты с сотрудниками Д. М. Гольдфарба. Отдел помещался в центре Москвы, в Фуркасовском переулке, и вход в это здание располагался прямо напротив высокого заднего крыльца одного из зданий Комитета госбезопасности (КГБ). Однажды, когда я вышел из лаборатории Тимакова и задержался на минуту на крыльце, я вдруг увидел, как массивная дверь в здании КГБ отворилась и выпустила полковника Кузнецова в почти парадной форме. Вызывать на допрос в КГБ этого человека вряд ли бы стали, да и весь вид торжественно спускавшегося к тротуару полковника говорил об обратном: это шел один из властителей, а не подследственных. Я понял, что он исполнял в академии двоякую роль и понял, откуда бралась такая надменность в повадках этого в общем не очень далекого человека.
Как меня чуть было не отдали в солдаты
Когда летом после окончания 1-го курса я приехал в Горький, Петр Андреевич Суворов сообщил мне, что он договорился со своим старым знакомым, который много лет работал в Горьком, а потом был приглашен заведовать кафедрой геоботаники в МГУ, профессором Сергеем Сергеевичем Станковым, что тот поможет мне перейти на его кафедру в Московский университет. Такая перспектива меня, разумеется, восхитила. Все-таки профессия агронома не была для меня столь привлекательной, как биолога-исследователя, и я относился к будущей специализации без восторга, как к стечению жизненных обстоятельств.
В летние каникулы 1955 г. мы съездили с Петром Андреевичем в Москву к Станкову, несколько раз побывали у него дома, я подготовил документы, которые он попросил дать ему (в частности, все мои грамоты, дипломы, включая дипломы ВСХВ, а также копии зачетной книжки; к моему глубокому сожалению, все они так и остались у Станкова и исчезли после его смерти).
Станков начал хлопоты о моем переводе в МГУ. Он сказал, что до момента окончания второго курса в академии я еще относительно легко смогу перенести перевод в другой вуз и доедать в МГУ пропущенные за первый и второй год обучения экзамены. Потихоньку я начал готовиться к этим экзаменам, разыскал нужные учебники и штудировал их. Шел первый семестр второго года учебы в Тимирязевке. В начале второго семестра Станков начал переговоры о моем переходе на биофак.
Об этих хлопотах по переводу в МГУ каким-то образом в академии прознали. И тут начались мои первые серьезные неприятности. Деканом нашего факультета был специалист по землянике, доцент А. Г. Резниченко. Он был не просто посредственным специалистом, но каким-то серым и вместе с тем надутым и вальяжным. В конце второго курса, весной 1956 г., у нас состоялось комсомольское собрание факультета, на котором я не нашел ничего лучшего, как выступить по поводу низкого научного уровня лекций некоторых преподавателей Тимирязевки. В качестве примера я сослался на несколько грубых ошибок в лекциях Резниченко и нового заведующего кафедрой ботаники В. Г. Хржановского, который незадолго до этого переехал в Москву откуда-то из Украины, сказал о некоторых антинаучных высказываниях заведующего кафедрой военного дела подполковника Левченко и призвал присутствовавшего на конференции проректора Корнелия Ивановича Ивановича принять меры к тому, чтобы ведущий вуз страны соответствовал своему статусу Меня, конечно, понесло, и я говорил очень страстно. Антисталинская речь Хрущева на XX съезде партии, произнесенная в феврале того года, воспринималась мной как призыв к открытому бичеванию пороков общества на всех уровнях, вот я и воспламенился этим призывом. Возражать мне никто не стал, но из-за глупой горячности я дал повод тем, кого я критиковал, объединиться против меня.
Вскоре академию оклеили огромными красочными объявлениями, что на плодоовощном факультете состоится открытое комсомольское собрание с одним вопросом: «Об аморальном поведении студента В. Сойфера». В газете «Тимирязевец», где я уже год числился специальным корреспондентом, часто печатался и был вроде бы своим, вдруг появилась статья студента-старшекурсника не с нашего факультета, где меня называли сорняком и призывали выкорчевать. Замаячила перспектива оказаться исключенным из числа студентов и быть отданным в солдаты.
Хочу отметить, что со второго курса я начал печататься в «Комсомольской правде» под фамилией мамы – Кузнецов, и перед началом собрания кто-то из редакции «Комсомолки» сказал мне по телефону, что приглашение на это собрание получено и ими, и что, возможно, Ф. А. Вигдорова или кто-то еще придут на собрание. Я почувствовал, что кольцо вокруг меня сжалось и что меня отдадут в солдатчину. Я сделал жуткую ошибку: заставил поволноваться маму, потому что за день до собрания позвонил ей в Горький и предупредил о том, что мне грозит.
В президиуме собрания собственно комсомольцев не было. Там восседали Резниченко и Левченко. Тоном победителя декан известил, что в зале присутствуют представители райкома комсомола, газет «Правда» и «Комсомольская правда». Первым выступил Резниченко, который сказал, что вот государство истратило огромные деньги на студента Сойфера, а он готовит себе отступные позиции, чтобы избежать возможности быть посланным на село, где так нужны дипломированные специалисты, которые придадут новый рывок социалистическому сельскому хозяйству
Заведующий военной кафедрой Левченко выступил вторым и сказал, что предателей всегда воспитывали и у меня есть один шанс искупить свою вину перед родиной: отслужить простым солдатом положенное советским парням время. Что, может быть, это меня образумит и излечит от зазнайства, чистоплюйства и нахальства.
После этого слово было предоставлено студентам. Вовсе даже не комсомолец, а член партии большевиков из нашей группы великовозрастный Косовец вышел первым и сказал, что ему стыдно находиться со мной в одной группе и он предлагает исключить меня из академии. Затем Паша Тулапин – про которого все знали, что он вечно крутился около меня, изображая из себя моего друга, сказал, что Сойфер сам-то учится хорошо, но никогда никому не помогает.