Очерк и публицистика
Шрифт:
В это же время на фронт прибыла первая из четырех полицейская рота Норвежского легиона, созданная в Норвегии из пронемецки настроенных полицейских, «отметившихся» своими зверствами у Константинова, Красного Бора и Красного Села над советскими подпольщиками и партизанами. Так, лишь с 24 октября по 5 ноября 1941 г., было казнено 118 человек, из них 31 за агентурную деятельность.
Несли свою службу норвежские эсэсовцы и в концлагерях Ленинградской области: таковых лишь под одной Гатчиной было целых три.
Надо сказать, что новоявленным варягам на фронте если и везло, то не слишком. С первых же дней долговязые борцы с коммунизмом стали отличной мишенью для наших снайперов, о чем писал в своих воспоминаниях один немецкий артиллерист (Липпих В. «Беглый огонь. Записки немецкого артиллериста 1940–1945 гг.» М.: Яуза-пресс, 2009). А посему охотникам на русского медведя приходилось сидеть в окопах согнувшись в три погибели, уже не мечтая разглядеть его берлогу.
После успешного выполнения своих полицейских функций на оккупированных территориях Ленинградской области норвежские эсэсовцы были отправлены под Минск для борьбы с партизанами. Но и там им не слишком везло. В феврале 1943 года 800 оставшихся в живых легионеров были соединены с запасными ротами, а в конце марта легион был выведен с фронта и отправлен обратно в Норвегию.
Эти субъекты «активного вооруженного сопротивления» были признаны преступниками и осуждены послевоенным норвежским судом к различным срокам тюремного заключения и каторжным работам. Осуждены были и вернувшиеся из плена эсэсовцы.
Памятников в современной Норвегии им, как преступникам, не ставят. Зато один такой поставлен им в России. И надо же было такому случиться, что именно в Красном Селе, где они прежде и зверствовали. Так, 23 августа 1998 года в Красном Селе — пригороде Санкт-Петербурга — был открыт и освящен настоятелем местной церкви памятник норвежским оккупантам, погибшим на Ленинградском фронте во время блокады города. Памятник, точнее могильный камень, поставлен на территории церкви святого Александра Невского.
В российской печати об этом эпохальном событии, происшедшем по благословению главы местной администрации в лице В. В. Фролова, не было проронено отчего-то ни слова. По словам председателя приходского совета О. Б. Поликарповой, норвежцы, погибшие в Красном Селе, были «насильно» пригнаны под Ленинград: «Они хотели служить в Финляндии, а не воевать в России, их обманули, и они стали просто пушечным мясом». Установка мемориального камня была поддержана и немецко-русской организацией «Примирение» (занимающейся поиском и захоронением останков немецких солдат, погибших в Ленинградской области) во главе с Юрием Лебедевым. Широк, ох, широк русский человек. Впору бы кое-кого из нашего брата-русака и впрямь сузить!
Среди добровольцев, состоявших в нацистской партии и воевавших в таких частях, как полк «Нордланд» в составе дивизии СС «Викинг» (Восточный фронт), убито около 1000 человек. Число погибших бойцов Сопротивления — 2091 человек. Жертвы бомбардировок союзников — 752 человека. Участниками движения Сопротивления уничтожено 65 норвежцев и 15 немцев.
Полтора десятка убитых оккупантов — это, бесспорно, изрядное достижение норвежского Сопротивления.
Одним словом, норвежским историкам еще предстоит выяснять и выяснять, на каких фронтах норвежцы «сопротивлялись» пуще: на своем собственном — норвежско-германском или все же на советско-германском.
Успешное проведение советскими войсками Выборгско-Петрозаводской стратегической наступательной операции вынудило Финляндию выйти из войны. К осени 1944 года войска Карельского фронта в основном вышли на довоенную границу с Финляндией, за исключением Крайнего Севера, где гитлеровцы продолжали занимать часть советской и финской территорий. Германия стремилась удержать за собой этот район Заполярья, являвшийся важным источником стратегического сырья (медь, никель, молибден) и имеющий незамерзающие морские порты, в которых базировались силы германского флота. В районе Лапландского «гранитного вала», в труднопроходимой горно-лесистой местности со множеством скал, рек, озер и болот за три года была создана сильная оборона, состоявшая из трех полос глубиной до 150 км. На фронте длиной около 100 км тянулись надолбы и противотанковые рвы, густые минные поля и проволочные заграждения. Они перехватывали все горные перевалы, лощины и дороги, а господствовавшие над местностью высоты представляли собой настоящие горные крепости.
В общем, для «русского медведя» настала пора освобождаться и от своих норвежских «освободителей».
Командующий войсками Карельского фронта генерал армии К. А. Мерецков писал: «Под ногами тундра, сырая и какая-то неуютная, снизу веет безжизненностью: там, в глубине, начинается лежащая островками вечная мерзлота, а ведь солдатам приходится спать на этой земле, подстилая под себя лишь одну полу шинели… Порой земля вздымается голыми громадами гранитных скал… Тем не менее, нужно было воевать. И не просто воевать, а наступать, бить врага, гнать его и уничтожить. Пришлось вспомнить слова великого Суворова: „Где прошел олень — там пройдет и русский солдат, а где не пройдет олень — там все равно пройдет русский солдат“».
В Петсамо-Киркенесской стратегической операции войскам 14-й армии Карельского фронта предстояло нанести удар в направлении на Луостари и Петсамо (Печенгу), освободить эти города, разгромить в Заполярье основные силы немецкого 19-го горнострелкового корпуса и в дальнейшем наступать на Киркенес в Северной Норвегии. Северный флот должен был содействовать 14-й армии высадкой морских десантов на побережье; кораблям также ставилась задача блокировать порты Петсамо и Киркенес и воспрепятствовать противнику эвакуировать свои войска морем. Планировалась активизация действий подводных лодок. С воздуха наши войска поддерживали 7-я воздушная армия и авиация Северного флота.
Так оно и вышло. И тут благородный король Хокон, получив в Лондоне известие о вступлении Красной Армии в пределы своего королевства, вспомнил о «вековой дружбе» русского и норвежского народов и выступил с обращением к своему народу по лондонскому радио. Его выступление было вполне под стать знаменитой Песне Варяжского гостя из бессмертной оперы Н. А. Римского-Корсакова.
Не исключено, что при этом он держал в уме и щекотливую мысль о том, что теперь норвежские коммунисты, вдохновленные успехами советских войск, начнут «реформировать» норвежскую конституцию, после чего ему, благородному Хокону, придется переквалифицироваться в персональные пенсионеры, а его сыну — наследнику престола — подыскивать себе другую работу.
И вот что сказал тогда своему припавшему к радиоприемникам народу мудрый король Хокон:
«Русская угроза» — явление не новое. Мы знаем миф о «русских точильщиках».
Тут надобно напомнить, что накануне Первой мировой войны пресса в Швеции и Норвегии подняла шум вокруг русских точильщиков, которые приезжали в Скандинавские страны на временную работу. Они ходили по провинциальным городам, селам и хуторам, занимаясь своим ремеслом. Скандинавские газеты безосновательно приписывали им занятие шпионажем.
«Новое, что пришло после русской революции, — продолжал не страдавший плохой памятью благородный король Хокон, — „большевистская угроза“. Сейчас нет никаких доказательств, что Россия имела по отношению к Норвегии какие-либо агрессивные планы. Наоборот, нет недостатка в доказательствах того, что страх перед русскими и большевиками систематически возбуждается государствами и кругами, имеющими агрессивные планы против России. В истории, начиная с 1918 г., имеется более чем достаточно тому примеров».