Чтение онлайн

Жизнь на водоразделе несовместимых, уже приобретших достаточно зрелые формы культур Запада и Востока, подобна нахождению на фронте cтолкновений атмосферных потоков теплого и холодного воздуха, порождающих разрушительные смерчи и грозы.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух

враждебных рас -

Монголов и Европы.

А. Блок

Для человека Запада вплоть до настоящего времени природа всего лишь кладовая или объект любования, как картины на стенах музеев. Поэзия Пушкина, Тютчева, Боратынского четко определяет человека как неотделимую часть природы. "Одной из важных причин крушения у нас пушкинской культуры было то, что эта культура становилась иногда слишком близкой французскому духу и потому оторвалась от нашей почвы, не в силах была удержаться в ней под напором внешних сил. Германия для Пушкина - ученая и туманная." (А. Блок).

Одарённые редким даром обострённой чувствительности и обострённым разумом, порой ценой мучительных переживаний адаптируют чужую культуру, обогащая тем самым свою. Однако при быстром массовом распространении просвещения, обычно наблюдается обратный эффект, проявляемый во враждебности к своей исконной культуре. Именно это наблюдалось в России в середине XIX-го столетия, когда основой народного образования становились три принципа: 1). бесплатность, 2). бессословность, 3). преемственность учебных заведений. Одним из плодов столь быстрого распространения просвещения явилось появление "людей несколько хвативших просвещения, но не настолько, чтобы своим умом и опытом дойти до нравственных истин" (Померанц). О них писал Герцен:- "В России люди, подвергнувшиеся западному влиянию, не вышли историческими людьми, а лишь оригинальными. Иностранцы дома, иностранцы в чужих краях, праздные зрители, испорченные для России западными предрассудками. Они представляли какую-то умную ненужность и терялись в искусственной жизни, в чувственных наслаждениях и в нетерпимом эгоизме". Но в этом нет ничего типично русского. Такими были "подлинные французские демократы", как и "подлинные немецкие". О них подобных Пруст писал: "К несчастью, как раз именно потому, что те обладают в каком-то смысле умом неполноценным, недостаток разума им приходится компенсировать сверхактивностью, они гораздо энергичнее, чем утонченные умы, они привлекают толпу и мало того, что создают лжекумиров и низвергают заслуженные авторитеты, вокруг них вспыхивают гражданские и прочие войны, от которых могло бы спасти немного самокритики".

Столь различные в историческом и культурном плане писатели, как Достоевский, Хэмингуэй или Ортега-и-Гассет, начали свою общественную жизнь как республиканцы, разделяя их идеи равенства и свободы. Влившись же в среду республиканцев, они резко изменили свою политическую ориентацию. Этот факт можно объяснить как разрывы связи времен, как периоды сингулярности, разделяющие эпохи, когда одна не понимает другую.

Началось раздвоение потока сознания в России задолго до Петра Великого, который лишь усилил раскол менталитета русского общества. То был раскол, разделивший как трещина своей пустотой духовное пространство России, исключая возможность диалога разделенных ею частей. Трещины порождают размножение ризомы, заполняемой духовной пылью - "людьми мутными и ненужными", как определила их Ахматова. Осознание тесноты ограниченного пространства, сдерживающего их внутренние силы, "пробуждает внутренний импульс к разрушению и осквернению, разгулу центробежных антисоциальных сил, возбуждающих волны гражданских войн, борьбу всех против всех, втягивание чужеземных разрушительных сил в общую воронку всенародного хаоса". (Померанц).

Зинаида Гиппиус в своем "Литературном дневнике" 1899 -1907 годов писала: "Мне иногда мир представляется большой площадью, где люди в черных одеждах ходят, все ходят, не сталкиваясь, между людьми в красном. И ходят, точно по рельсам, правильно, так, что красные встречаются с красными - и только видят черных, проходя мимо, а даже и дотронуться до них не могут".

Раскол в обществе вызывает раскол в душах людей. Это отметил Гете: -"мир раскололся и трещина прошла через сердце поэта". Понятие "двойник души" прочно вошло в русскую литературу.

Порознь!
– даже на ложе брачном -

Порознь!- даже сцепясь в кулак-

Порознь!
– на языке двузначном -

Поздно и порознь - вот наш брак!

писала М. Цветаева в 1924 году.

"Наш народный раскол хотя вначале выступает в защиту божественных и неизменных форм церкви против всех человеческих нововведений, ... но постепенно удаляется от божественного содержания церкви, растворяя врата всякому человеческому произволу и мудрованию" (Влад. Соловьев). То удаление от христианской веры, о котором размышлял Влад. Соловьев, во многом связано с двойственностью восприятия мира русским человеком: с одной стороны это мировосприятие языческое, с другой - христианское. Язычество хорошо уживается со всеми религиями, будь то христианство, ислам, буддизм. Известный французский писатель, философ, музыковед, исследователь истории религий мира Э. Шюре [47] убеждал, что эзотерическая основа античности в своей глубине не отличалась от эзотеризма иудейства и христианства. Многие исследователи, включая А. Лосева, придерживались мнения, что христианство, как вероисповедание, сложилось вне связи с язычеством, но мировоззрение христианства является прямым его наследием.

Язычество - это непосредственный диалог человека с природой. Великие леса надежно хранили в своей глубине связь человеческого существа со стихиями: волхвования кудесников, игрища во славу творческих сил, чары колдунов, обряды, связующие человека с незримыми обитателями и хозяевами Природы. Требовательный аскетизм никогда во всемирной истории не смог стать руководящим принципом для масс; не случилось этого и в России. Жизнь предъявляла все те же требования: продолжение рода, оберегание семьи, защита страны. Сколько бы ни молились иноки по монастырям, эти молитвы не освобождали людские множества от воинского долга, от повседневного труда, от защиты от гибельных половецких набегов и от радостей страстной, полнокровной жизни вознаграждающей за всё. Боратынский, который, по словам Пушкина, "никогда не тащился он по пятам свой век увлекающего гения, подбирая им оброненные колосья", - раскрыл поэтику русского восприятия единства мира.

По-детски вещаньям природы внимал,

Ловил её знаменья с верой.

Покуда природу любил он, она

Любовью ему отвечала.

О нём дружелюбной заботой полна,

Язык для него обретала.

Так заложились основы двоеверия в России. Этот исторический разрыв наиболее последовательно заполнен исследованиями Даниила Андреева в его "Роза мира" [41] и Георгия Померанца в "Открытость бездне" [39]. Согласно этим авторам, истоки раскола кроются в церковном Расколе XVII столетия, нанесшего глубочайшие раны духовному телу России, вызвавшие чувства потерянности в ощущении непреодолимости не имеющей границ бездны, разделяющей добро и зло. Тема бездны, как осознание духовной травмы, вошла в русскую поэзию с XVIII века:

Открылась бездна звезд полна.

Звездам числа нет, бездне дна..

М. Ломоносов

Ощущение безграничности звездной выси и безграничности бездны "мира души ночной человека" пугало чувствительные души русских людей. Ф. Тютчев писал:

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами -

Вот отчего нам ночь страшна!

В страхе ощущения бездны, смешивающим добро со злом, русский человек видел перед собой только две дороги - в кабак или в монастырь [41], как в две наиболее устойчивые области психических состояний души человека. Русский человек стал обречённым в своих метаниях между этими полюсами. По Андрееву, из открытости бездне выводится "вся религиозная философия и историософия XIX века от Чаадаева и славянофилов до В. Соловьева, Мережковского и Булгакова, вся душевная раздвоенность, всё созерцание и эмоционально-жизненное переживание обоих духовных полюсов, свойственных Лермонтову и Гоголю, так и в ещё большей степени Достоевскому". Вплоть до второй половины XVI столетия исторический опыт не сталкивал русское сознание с неразрешимыми противоречиями мысли и духа, не давал повода заглянуть в пропасть этического и религиозного дуализма.

Монотеизм христианства - это попытка постижения фундаментальных универсалий природы. Оперируя абстракциями, христианство проявляет более спекулятивный характер в сравнении с язычеством. Скрыть это в сознании людей удалось лишь благодаря "хитрости разума". Язычество всегда являлось компонентом христианства, придававшим подвижность его массивным заповедям, разрыхляя тем самым его ментальное пространство верованиями разного масштаба и энергии. Римский интеллектуал Квин Туллий был уверен, что "варвару всегда проще стать христианином, чем римлянином". Западу путем многовековой борьбы инквизиции с ересью удалось в значительной степени восстановить былую изначальную плотность своей религиозной среды, в конце концов выполов "ризому" из трещин его духовного пространства. В России действия инквизиции не были столь организованными и столь эффективными, что проявилось в значительно большей степени разрыхленности русской духовной среды.

"Поэт таков, что и народ" - писала М. Цветаева. И наоборот. Все спорные вопросы о ментальности народа можно решать, анализируя искусство нации, "ибо гений, и в первую очередь гений поэта, есть всегда самое яркое и показательное выражение народной души в её субстанциальной первооснове". Это мнение российского философа С. Франка, высланного большевиками из России в 1922 году. Подобную мысль высказывала А. Ахматова, как и английский философ, политэкономист и искусствовед Д. Рескин (1819-1900), который писал, что поэты и художники "представляют наглядное проявление достоинств целой нации"? [3].

Достоинством русской нации всегда признавался Пушкин. "Очевидно, что сердце Пушкина двоится, как и его мысли. Несмотря на уроки атеизма, на него производит впечатление Священное писание - по крайней мере, с его поэтической стороны (позднее он, как известно, усердно читал Библию и жития святых). И, наконец, может быть, интереснее всего заключительные слова его письма: система атеизма признается "не столь утешительной, как обыкновенно думают, но, к несчастью, наиболее правдоподобной". Ясно, что позже отношение сердца и ума Пушкина к религиозной проблеме радикально изменилось: теперь его ум готов признать правильным аргумент "афея" (безбожника, атеиста), но сердце ощущает весь трагизм безверия - вопреки обычному для его поколения жизнепониманию, которое способно находить атеизм утешительным". (С. Франк. Религиозность Пушкина. Библиотека Вехи. 2004). С религиозным восприятием поэзии Пушкина связано религиозное восприятие красоты вообще - ближайшим образом красоты природы: -"светил небесных дивный хор" и "шум морской", "немолчный шепот Нереид, глубокий вечный хор валов, хвалебный гимн отцу миров". Но и разрушительная стихия наводнения для него "божия стихия", так же, как мистическое, "неизъяснимое" наслаждение - "бессмертья, может быть, залог" - внушает ему всё страшное в природе, "все то, что гибелью грозит": и бездна мрачная, и разъярённый океан, и аравийский ураган, и чума. Но уже из этого ясно, что ощущение божественности природы для Пушкина не пантеизм. Напротив, не раз подчеркивает он, что красота природы "равнодушна", "бесчувственна" к тоске человеческого сердца. В "Медном Всаднике" это равнодушие природы, которое багряницей утренней зари уже прикрывает вчерашнее зло наводнения, сознательно связывается с "бесчувствием холодным" человеческой толпы. Красота и величие природы - это след и выражение божественного начала, но сердце человека ею не может удовлетвориться: оно стремится к иной, высшей, более человечной красоте, и потому, хотя "прекрасно море в бурной мгле и небо в блестках без лазури", но "дева на скале- прекрасней волн, небес и бури".