Чтение онлайн

Но вот настал желанный час. Закон о еврейской эмансипации стал совершившимся фактом. В Пасху 1917 года все находившиеся в Петрограде члены Совещательной Коллегии собрались вместе с членами Думы, чтобы отпраздновать банкетом достижение еврейского равноправия. Было {140} произнесено много речей, но одна речь - слово М. С. Алейникова о роли Александра Исаевича в этом завоевании и о душевной кpacoте его - вызвала самое большое сочувствие присутствовавших, которые поистине чувствовали, что истинным героем этого праздника был Александр Исаевич.

Шум революционной борьбы в годы революции совершенно заглушил всякое внимание к еврейской общественности. Александр Исаевич, несмотря на свою личную близость ко многим членам передовой русской интеллигенции, отдавшейся борьбе за революционную власть, в ней непосредственного участия, насколько я знаю, не принял.

Борьба была связана с применением насилия, с риском причинить вред стране в тяжелое время. Душевные качества Александра Исаевича не мирились с тем, что революция требовала от политика. Он с головой ушел в свое любимое библиотечное дело. Он работал без передышки и был счастлив, что его любимое детище нашло более благоприятную обстановку, чтобы расправить свои крылья. Но этот покой длился недолго.

В Публ. Б-кe началась борьба элементов, выдвинутых революцией, с теми, которые не видели нужды в проведении политики в библиотечных делах. К тому же в эту пору уже всей русской и русско-еврейской интеллигенцией, которую революция выбросила с прежних постов, велась тяжкая борьба за существование.

В ней, конечно, Александр Исаевич оказывался незаменимым человеком. Его никто не боялся беспокоить. Его всегда можно было найти, и он всегда с готовностью вызывался делать все необходимое. Мне припоминаются десятки поводов, по которым я лично обращалась к нему за помощью для друзей и знакомых.

Александр Исаевич ездил к Горькому хлопотать об освобождении племянника проф. Л., который по недоразумению был арестован и без теплых вещей выслан в Архангельскую губ.

Он устраивал людей на работу в самой Публичной Библиотеке и в разных других учреждениях, где у него были многочисленные связи. Он доставал переводы для людей, которых по болезни нельзя было устроить на службе.

Он находил для больных места в клиниках (по тому времени это было дело почти безнадежное для простого смертного). Он доставал средства для нуждавшихся и был в восторге, приписывая мне заслугу, когда на деньги, им же добытые, мне удалось подкормить и поставить {141} на ноги нашего общего друга члена Государственной Думы, который заболел от истощения.

Я встретила его перед своим отъездом в Лондон в последний раз в Москве, в июле 1919 г., когда он сам делал попытку проехать на время к своей семье на Украину. Он выглядел усталым, осунувшимся, но помню, как он все-таки как то сказал в разговоре мне:

"Мой отец умер в 44 года, и в моей памяти он остался стариком, а мне вот уже 54 года, а я себя старым еще совсем не чувствую".

В течение следующего года я не получала от Александра Исаевича никаких известий. Я слыхала только, что он на обратном пути из Украины в Петроград серьезно заболел и был поставлен на ноги только благодаря наличию преданных друзей в Одессе.

В начале 1921 года несколько человек его друзей в Лондоне и Париже устроили для него отправку посылок АРА; была сделана попытка перевести ему немного денег. У меня сохранилось несколько писем Александра Исаевича за 1921 и 1922-ой годы. Он болезненно чувствовал отсутствие друзей, с которыми его связывала долголетняя совместная общественная работа.

Как этот человек, который так легко всем помогал, приходил в необычайное волнение от малейшего внимания, которое ему оказывали его друзья. "И я никогда не забуду, - писал он 10-го марта 1922 года, - "как при получении первой посылки Любовь Ильинишна (Жена А. И. Браудо.) плакала, а мы почти плакали. Так плачут, надо думать, от волнения в тюрьме при получении писем с воли. И вот сейчас мы сыты и все-таки ужасно несчастны. Я взят на содержание, а кругом нас гибнут люди, заброшенные и обреченные...

Ежедневно приходят к нам знакомые, близкие и неблизкие, при которых совестно хорошо питаться". Александр Исаевич тосковал из-за отсутствия общественной работы, хотя признавал, что на нее уже не было ни сил, ни времени, даже, если бы она была.

В январе 1923 г. он писал: "Служебная работа, которой я предан всем существом, в течение последнего года требовала особенного напряжения физических сил и нервов, в результате чего я в конце октября, возвратившись в {142} Москву, куда я езжу очень часто, имел первый сердечный припадок, т. е. так называемую первую повестку...

За пределами этой работы нет ничего, - к нашей общественности я уже, кажись, никакого отношения не имею, во всяком случае она никакой роли в жизни моей не играет и лишь изредка меня по тому или иному вопросу вытягивает на поверхность".

В конце 1922 года удалось в Лондоне добиться, чтобы Еврейский Комитет Помощи Жертвам Войны выслал нуждающейся интеллигенции в Петрограде несколько сот посылок АРА. Посылки были выданы в распоряжение Александра Исаевича, который распределял их по соглашению с лицами, привлеченными им для этой цели. День получения известия о посылках был для Александра Исаевича истинным праздником. Наш друг, который принимал участие в распределении посылок, писал мне потом, что он "никогда не видел, чтобы чужая нужда и чужое горе воспринимались так, как А. И-чем.

Все его невзгоды, которых было не мало, переставали для него существовать, отошли на второй план". А. И. сформировал тогда небольшой Комитет, который принял на себя заботу о нуждающейся интеллигенции. Он напрягал остаток своих сил на то, чтобы раздобыть нужные для этого средства, и занимался этим делом, щедро расточая свои слабые силы, до последнего дня.

В 1924 году Александр Исаевич получил библиотечную командировку в Западную Европу. За время войны и революции Публичная библиотека была отрезана от Запада, и А. И. все мечтал о том, как бы восстановить контакт с Европой и начать снова получать европейские издания. Когда я в 1919 году уезжала в Лондон, он просил меня помочь ему в этом отношении. Он несколько раз писал мне, прося сговориться с редакциями русско-еврейских журналов заграницей, чтобы они посылали свои издания в Публичную Библиотеку. 5-го июля 1924 г. А. И., вместе с Любовью Ильинишной и со своим сыном, выехали из Петрограда и направились в Берлин. Случилось так, что как раз в эти дни я тоже попала в Берлин и в одно прекрасное утро узнала по телефону от Я. Г. Фрумкина, что Браудо прибыли и скоро будут у Веры Владимировны Брамсон (Л. М. Брамсон был тогда в Америке).

Я поспешила туда в указанный час и, увидев их, с трудом справилась с {143} овладевшим мною чувством ужаса. Предо мною был старик с потускневшим взглядом и провалившимися щеками; в поношенном костюме, в истоптанной обуви, исхудавши наполовину против того, как я оставила его в Москве в 1919 г. Мы все были так взволнованы, что не могли говорить. Совестно было в их присутствии чувствовать в себе еще достаточно физических сил. Я сидела с ними недолго и убежала, пообещав еще раз встретиться в тот же день. У всех наших друзей в то время только и было на устах: "Александр Исаевич!".

С ним как бы вернулся центр нашей петроградской жизни, было вокруг кого объединиться, было у кого расспросить о той жизни, которая была так близка. На кого еще можно было так положиться, от кого как не от Александра Исаевича можно было услышать слово правды?

Сам он был до такой степени взволнован и так остро ощущал свой "последний приезд в Европу", что мне жутко становилось при чтении его писем, который он довольно часто присылал мне за те четыре месяца, которые провел в Европе.