Чтение онлайн

Спустя две недели после беседы Самнера Уоллеса с Уманским премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль дал указание послу в Москве сэру Стаффорду Криппсу передать лично Сталину секретное письмо. Английский премьер сообщал о концентрации отборных немецких дивизий на советско-германской границе. Однако британский посол необъяснимо медлил с выполнением ответственного поручения своего премьера. Сейчас стали известны причины такого поведения: Криппс пытался уточнить дату нападения Германии на СССР.

Сигналы большой беды и тревоги поступали в московский Кремль и из Скандинавии. Александра Коллонтай, посол СССР в Швеции, буквально бомбардировала НКИД Советского Союза сообщениями о неизбежной и близкой войне с Германией.

«По сведениям Генерального штаба шведских вооруженных сил, Германия полностью завершила развертывание своих армий на предполагаемом Восточном фронте боевых действий», — писала Коллонтай в одной из телеграмм в Москву.

«Германия готова блокировать балтийские порты СССР и ввести в них немецкие корабли с последующей высадкой десанта», — говорилось в другом ее срочном послании.

И наконец: «Нападение Германии на СССР — дело не ближайших дней, а считанных часов…»

Написав на шифрбланке эту последнюю фразу, Коллонтай попросила секретаря срочно пригласить к ней Ивана Андреевича Чичаева — резидента внешней разведки в Швеции, работавшего под прикрытием советника посольства.

Разговор посла с резидентом сразу же принял деловой характер.

— Иван Андреевич, друг мой, дела вокруг наших государственных границ из рук вон плохи. Вы и сами, очевидно, это знаете. Зловещий блеск немецких штыков даже с российской стороны виден уже невооруженным глазом. Москва молчит, словно воды в рот набрала. Заявление ТАСС от 14 июня о том, что немцы не собираются нападать на нашу страну, — продолжала Александра Михайловна, — чистейший блеф или что-то совершенно не поддающееся моему пониманию… Может быть, по вашей линии имеются какие-нибудь данные?

— Я точно в таком же положении, Александра Михайловна, — ответил Чичаев. — Как ваш товарищ и друг, скажу, что располагаю такой же информацией о намерениях Германии напасть на нас. Ответа на свои телеграммы в Центр я не получаю.

— А может быть, вам лучше напрямик спросить у своего наркома о сложившейся обстановке? — задумчиво спросила Коллонтай.

— А как? — недоуменно пожав плечами, произнес Чичаев.

— Напрямик! — повторила Александра Михайловна и добавила: — Сегодня вечером в Ригу уходит один частный пароход. Через свои связи я закажу для вас с женой два места на нем. Так что идите и, не теряя времени, собирайтесь в дорогу. Вы ведь в этом году не были в отпуске и, кажется, просили меня о нем? — лукаво взглянув на резидента, сказала Александра Михайловна. — Вот и прекрасно. Договорились! А теперь присядем на дорожку.

Уже много-много лет спустя, рассказывая о своей работе с Александрой Михайловной, И.А. Чичаев вспомнил этот эпизод: «Задержись я тогда в Стокгольме всего на несколько часов — и все: границы были бы закрыты. Уже на подходе к Риге на внешнем рейде наше судно пытался перехватить немецкий торпедный катер, но шведский флаг над кораблем, видимо, озадачил капитана торпедоносца, и он в последний момент отвернул в сторону. Было раннее утро 21 июня 1941 г. До начала вторжения немецких дивизий в СССР оставались ровно сутки…»

Знала ли берлинская резидентура внешней разведки НКВД о грозящей опасности? Бил ли в колокола тревоги тогдашний резидент А. Кобулов, который, по имевшейся у него инструкции политбюро ЦК ВКП(б), должен был «информировать Центр об обстановке в Германии, ее военных планах и экономическом положении»? Использовал ли он вполне надежную агентуру среди высокопоставленных функционеров Третьего рейха для получения информации о подготовке Германии к прыжку на Восток?

Документы и информационные материалы той поры не дают однозначного ответа на поставленные вопросы. С одной стороны, секретные телеграммы из Берлина указывали на то, что войны между Германией и СССР не избежать (предупреждения антифашистов группы Харнака и Шульце-Бойзена), с другой — назывались разноречивые даты начала вторжения: 14 мая, 11 июня, 17 июня, 22 июня, «середина лета». Изощренность гитлеровской дезинформации состояла не только в том, чтобы максимально надолго скрыть факт подготовки военной машины Германии к активным действиям весной или летом 1941 года (это практически невозможно было сделать), айв том, чтобы сбить с толку советское руководство путем сообщения ему, с одной стороны, дезинформационных сообщений о целях и задачах такой подготовки и, с другой — нескольких «абсолютно надежных» дат начала вторжения в СССР, по мере прохождения которых советское руководство должно было все больше убеждаться в недостоверности получаемых разведданных.

Коварный трюк явно удавался, и Геббельс с удовлетворением записал в своем дневнике, что «наши специалисты по распространению слухов в те дни поработали просто отлично».

Были и явно субъективные причины недостатков информационной работы берлинской резидентуры, которую возглавлял А. Кобулов (Захар). Его квалификация как «профессионального разведчика» явно не соответствовала занимаемой им должности.

Информация А. Кобулова в Центр, имевшая главной задачей не вызвать недовольства Л. Берии, отвечала настроениям, царившим в Кремле, и содержала сведения, которые представляли лишь относительный интерес в плане предупреждения о возможной агрессии.

Сначала протеже Берии порекомендовали «глубже вникать» в суть происходящих в Германии событий, затем предложили «активизировать усилия» по приобретению новых источников информации и даже деликатно советовали «учиться искусству» политического анализа и прогнозирования событий. В июне 1940-го его вызывали в Москву для беседы с руководством, но все было тщетно. Кобулов был непробиваем, а его вера в «покровительство Лаврентия Павловича» — безгранична.

«Я слышал, что руководство разведки недовольно работой Захара и на него просто махнули рукой, — писал он в сохранившемся до наших дней личном письме, адресованном П.М. Фитину. — Быть может, этой болтовне и не надо придавать значение, но, когда речь идет об ответственных товарищах, с которыми я лично поддерживаю деловой контакт, подобные коридорные разговоры не должны иметь место. Прошу принять меры, чтобы положить конец впредь подобным сплетням».

Начальник разведки, судя по всему, не стал больше нигде распространяться о деловых качествах Захара. Документ отправил в архив, от греха подальше.

Амаяк Кобулов внял увещеваниям Центра «активизировать усилия» по приобретению новых источников информации… — и на трагической сцене берлинского политического театра за 10 месяцев до рокового дня 22 июня появилась фигура молодого латвийского журналиста из газеты «Бриве Земе» Ореста Берлинкса.

Первое упоминание об элегантном, высоком, спортивного вида молодом человеке с гладко зачесанными назад редкими светлыми волосами легло на стол руководителя советской разведки в Москве в самом начале августа 1940 года. В срочном сообщении Захара из Берлина говорилось, что он познакомился через корреспондента ТАСС, сотрудника резидентуры Философова с хорошо разбирающимся в политике эмигрантом-латышом. Берлинке остался «без гроша в кармане» после того, как представляемая им при МИД Германии газета перестала издаваться, а он сам оказался в «вынужденной эмиграции». Захар сообщал в Центр, что его новый знакомый — двадцатисемилетний Орест Берлинке — «трезво оценивает установление советской власти в Прибалтике», производит «весьма благоприятное впечатление» своими манерами и хорошим знанием немецкого языка и готов делиться с Москвой полученной в кругах немецкого МИД информацией. Захар обещал в ближайшие дни «более обстоятельно» поговорить с Берлинксом о «перспективах его дальнейшей журналистской деятельности в Германии» и «при удобном случае — завербовать», присвоив конспиративную кличку «Лицеист».

Как выяснилось впоследствии, «Лицеист» с самого начала сообщил в пресс-бюро МИД Германии о знакомстве с Философовым и его просьбе информировать о текущих делах. Немцы рекомендовали латышу продолжить контакт с русскими и постоянно держать их в курсе дела. Они обещали снабжать его сведениями, которые «Лицеист» будет передавать «советским друзьям». Поскольку сам Захар почти не знал немецкого языка, всю работу с «Лицеистом» он проводил через Философова, которого использовал в качестве переводчика.

Уже 15 августа 1940 г. (т. е. через 10 дней после первого знакомства) из Берлина в Москву ушла очередная телеграмма Захара. Два слова определяли ее емкое содержание: «“Лицеист” завербован». Дальше шла его краткая биография, записанная Захаром лично со слов Ореста Берлинкса. Родился в семье врача в сентябре 1913 года. Учился в 1-й реальной гимназии в Риге («которую я блестяще окончил в 1933 г.»). Держал конкурсный экзамен на химический факультет Рижского университета, но случайно получил место переводчика в редакции газеты «Бриве Земе», поскольку хорошо знал три европейских языка. «Вообще я был очень энергичным работником, — рассказывал о себе «Лицеист», — и очень быстро стал продвигаться по службе, хотя политикой не интересовался. Предложение стать собственным корреспондентом газеты в Берлине явилось «большой неожиданностью», но я принял его не колеблясь. Сейчас я на распутье, не знаю, что делать, а денег больше нет», — подытожил свою нехитрую исповедь Захару новоиспеченный тайный агент. Телеграмма из