Чтение онлайн

Будучи одним из глубочайших в Западной Европе знатоков произведений Маркса и Энгельса, в сочетании с огромной эрудицией историка, А. Лабриола в «Очерках» делает интересные и актуальные для его времени наблюдения над особенностями общественного развития в разных странах, подчеркивая тем самым марксистский принцип конкретности истины в историческом процессе. Так, например, он останавливается на милитаристических тенденциях внешней политики Италии 90-х годов XIX в. как на одном из проявлений обострения противоречий в капиталистическом обществе. В противоположность большинству теоретиков II Интернационала, он утверждает важность крестьянского вопроса для революционной борьбы социалистических партий, показывая это на примере Италии и России.

Развивая мысль о преемственности теоретических и организационных принципов, установленных в «Манифесте Коммунистической партии», с программами и тактикой социалистического движения в конце столетия, А. Лабриола показывал всю сложность и многообразие современных условий борьбы пролетариата и предупреждал от опасности чрезмерного увлечения парламентскими успехами, профсоюзным и кооперативным движением, которые ревизионисты типа Бернштейна превращают в самоцель, тогда как на самом деле все это — лишь средства для осуществления главной цели — победы социалистической революции.

Блестящие по изложению и глубокие по содержанию работы А. Лабриолы не свободны от существенных недостатков. Прежде всего обращает на себя внимание уже в первом очерке — «В память о Манифесте Коммунистической партии» недостаточное внимание к таким важнейшим вопросам, как теория государства, диктатура пролетариата и социалистическая революция, руководящая роль партии в подготовке и проведении революционного переворота.

А. Лабриола указывал на значение диктатуры пролетариата как на средство для насильственного захвата у буржуазии орудий производства. Но он не понимал всего значения диктатуры пролетариата как государства нового типа, как главного рычага всех экономических, политических и культурных преобразований, необходимых для победы социализма. Идея диктатуры пролетариата представлялась ему как имеющая отношение к очень отдаленному будущему. С этой точки зрения недооценил Лабриола и всемирно-исторического значения Парижской коммуны как первого опыта пролетарского государства. Как указывал П. Тольятти в своем докладе на VHI съезде ИКП в 1956 г., эти неправильные взгляды А. Лабриолы являлись следствием недостаточно глубокого понимания им сущности связи теории с практикой в социалистическом движении [5] , уровень развития которого в Италии в те годы был еще невысок.

Представляя себе победу социалистической революции как неизбежную, но еще очень отдаленную. А, Лабриола не понял и ведущей роли партии как авангарда пролетариата. Видя организационную слабость и идейную шаткость реформистского руководства в социалистической партии, А. Лабриола считал, что задача итальянских социалистов на долгий период будет ограничиваться повседневной пропагандой идей марксизма, парламентской борьбой и привлечением в партию широких масс рабочих и интеллигенции. В последние годы жизни А. Лабриола ошибочно отождествлял неправильные взгляды и тактику оппортунистического руководства Итальянской социалистической партии во главе с Ф. Турати с общей линией развития всей партийной жизни п отстранился от всякого участия в ней, возлагая надежды на стихийный размах рабочего движения и тем самым повторяя мелкобуржуазные заблуждения анархо-синдикализма, против которого он сам же боролся. Однако А. Лабриола до последних дней своей жизни продолжал вести борьбу по разоблачению реакционной внешней и внутренней политики итальянского правительства, активно участвовал в организации и поддержке стачечного движения рабочих и крестьян-батраков, а также не прекращал своей публицистической работы в органах социалистической печати. Отрыв А. Лабриолы от участия в практическом руководстве социалистическим движением, вытекавший из недооценки им значения этого движения, показывает, что Лабриола, хотя и указывал в своих статьях на некоторые признаки империализма, содействовавшие обострению классовой борьбы, все же не смог подняться до понимания наступившей новой эпохи в развитии борьбы пролетариата, когда социалистическая революция уже не являлась туманным будущим, а была поставлена историей в порядок дня.

Несмотря на недостатки «Очерков материалистического понимания истории», автор их остается выдающимся представителем марксистской мысли конца XIX в., сыгравшим исключительно важную роль в распространении марксизма в Италии, в критике враждебных ему оппортунистических течений. Переведенные почти на все европейские языки, работы А. Лабриолы были известны и оказывали свое влияние далеко за пределами Италии, несмотря на то, что оппортунистические деятели социалистических партий II Интернационала в союзе с буржуазными либеральными философами всячески искажали истинное лицо этого замечательного ученого-социалиста, изображая его деятельность как кабинетную, оторванную от практической жизни, а его теоретические взгляды — как примиренческие.

В настоящее время Итальянская коммунистическая партия обращает большое внимание на широкое ознакомление рабочего класса и прогрессивной интеллигенции с трудами А. Лабриолы. Освещению его трудов и их исторического значения посвятил многие замечательные страницы своих «Тюремных тетрадей» А. Грамши. П. Тольятти, глубоко изучавший труды Лабриолы, отмечает его значение в развитии марксистской теории и социалистического движения в ряде своих докладов и статей.

Имеющиеся на русском языке работы А. Лабриолы давно уже стали библиографической редкостью. Появление в новом переводе «Очерков» А. Лабриолы позволит советскому читателю шире познакомиться с выдающимся мыслителем, который после долгих лет исканий пришел к убеждению в правоте и всесилии ве.ликого учения Маркса и Энгельса.

Перевод «Очерков» сделан с итальянского издания книги: Antonio Labriola, La concezione materialistica della storia, Bari, 1953; первый очерк и главы 1—7, И и 12 второго переведены М. Л. Абрамсон, главы 8—10 второго очерка — Т. С. Злочевской.

3. Мелещенко

Через три года мы, социалисты, сможем отпраздновать наш юбилей. Памятная дата выхода в свет Манифеста Коммунистической партии (февраль 1848 года) напоминает нам о времени, когда мы впервые уверенно вошли в историю. Эта дата является исходным моментом для всех наших суждений об успехах, которых добился пролетариат за последние пятьдесят лет, и для любой нашей оценки этих успехов. Эта дата знаменует собой начало новой эры, которая возникает и вырастает, пли, точнее, высвобождается из современной эры в силу присущих последней законов развития. Следовательно, наступление новой эры необходимо и неотвратимо, каковы бы ни были ее дальнейшие судьбы и последующие фазы развития, которые в настоящее время, разумеется, , невозможно предвидеть.

Тем из нас, кто считает важным полностью осознать свои собственные действия, приходится вновь и вновь мысленно обращаться к причинам и движущим силам, определившим возникновение Манифеста, к обстоятельствам, при которых он появился, ибо он не случайно появился накануне революции, вспыхнувшей на территории от Парижа до Вены, от Палермо до Берлина. Лишь таким путем нам удастся найти в современной форме социального строя объяснение тенденции к социализму и, как следствие этого, обосновать самим правом этой тенденции на существование в настоящее время также неизбежность ее будущего торжества, которое мы предвидим.

* * *

В самом деле, разве не в этом заключается сила Манифеста, его сущность, его решающее значение [6] .

В то же время было бы, несомненно, ошибкой искать все это в перечисленных в .конце 11 главы практических мероприятиях, которые рекомендуются на случай революционного успеха пролетариата, или же в содержащихся в IV главе указаниях, касающихся политической линии поведения в отношении других революционных партий того времени. Хотя эти указания и эти рекомендации являлись ценными и заслуживали внимания при тех обстоятельствах и в тот момент, когда они были сформулированы и предложены, хотя они весьма важны для четкой и определенной оценки политической деятельности немецких коммунистов в революционный период 1848— 1850 годов,— тем не менее теперь они более не представляют для нас собрания практических советов, исходя из которых нам надлежит принимать решение в каждом конкретном случае. Политические партии, которые организовались в разных странах со времени Интернационала, вербуя свои ряды в основном из среды пролетариата и решительно выступая от его имени, ощущали и ощущают по мере своего возникновения и развития настоятельную необходимость сообразовать свои требования и деятельность с различными и многообразными обстоятельствами и случаями. Однако ни одной из этих партий диктатура пролетариата не кажется столь близкой, чтобы ощущать потребность или хотя бы испытывать желание или искушение подвергнуть пересмотру и переоценке предлагаемые Манифестом мероприятия под углом зрения их проверки на практике, ибо такая проверка представлялась бы возможной лишь в том случае, если бы эти меры были близки к своему осуществлению. В действительности существуют лишь те исторические эксперименты, которые сама история производит неожиданно, а не по заранее намеченному плану, решению или приказу. Это и произошло во времена Коммуны, которая была и остается до сих нор для нас единственным опытом (хотя и приблизительным и путаным ввиду своей неожиданности и непродолжительности) самостоятельного выступления пролетариата, который, овладев политической властью, подвергся новому и трудному для него испытанию. Никто заранее не желал этого эксперимента и не стремился к нему. Будучи вынужден к тому обстоятельствами, пролетариат героически проделал его, и этот опыт обратился теперь для нас в спасительный урок.

Может случиться, что там, где социалистическое движение находится еще в младенческом состоянии, те или иные его деятели ввиду отсутствия собственного непосредственного опыта сошлются (как это часто имеет место в Италии) на авторитет текста Манифеста как на обязательное для выполнения наставление, но практически это не имеет никакого значения.

* * *

Не следует также, по моему мнению, искать силу Манифеста, его сущность, его решающее значение в том, что он говорит о других формах социализма, называя их литературой. Все, что говорится в III главе, служит, без сомнения, для замечательного определения, методом противопоставления и в виде сжатых, но ярких и разящих характеристик, различий, реально существующих между коммунизмом, который ныне принято называть научным (выражение, нередко являющееся, к сожалению, предметом злоупотреблений), иными словами — между коммунизмом, субъектом которого является пролетариат, а орудием — пролетарская революция, и другими формами социализма — реакционными, буржуазными, полубуржуазными, мелкобуржуазными, утопическими и пр. Все эти формы, за исключением одной [7] , неоднократно появлялись вновь и приобретали новый облик, даже и поныне они продолжают появляться в новом облике в тех странах, где современное пролетарское движение только лишь зарождается. В отношении таких стран и при таких обстоятельствах Манифест выполнял и до сих нор выполняет весьма актуальную функцию орудия критики и литературного бича. Но в тех странах, где эти формы социализма либо уже теоретически и практически изжиты, как это в основном имеет место в Германии и Австрии, либо сохранились только как субъективное мнение немногочисленных сектантов, как во Франции и Англии, не говоря о других странах. Манифест в этом отношении уже сыграл свою роль. В этих странах он лишь регистрирует, как бы для памяти, то, о чем нет больше необходимости думать, так как политическая деятельность пролетариата ужо развивается как нормальный и последовательный процесс.

Именно таково было настроение и намерение тех, кто написал это, предвосхитив будущее. Безошибочно предугадав грядущие события, они довольствовались вынесением обвинительного приговора и констатацией уничтожения в будущем того, что они преодолели благодаря силе своего мышления, располагая немногими, но ясными (и допускающими лишь определенное толкование) данными опыта. Критический коммунизм [8] — таково истинное наименование этого учения, и никакое другое название не выразит более точно его сущности — не предавался вместе с феодалами сожалениям о старом обществе, чтобы критиковать методом противопоставления современное общество; он обращал свой взор лишь в будущее. Он не солидаризировался также с мелкой буржуазией, стремящейся снасти то, что спасти было уже невозможно, как, например, мелкую собственность или спокойную жизнь маленьких людей, которую делает трудной и тягостной головокружительно бурная деятельность современного государства — естественного и неотъемлемого органа общества нашего времени — лишь потому, что это государство, непрерывно переживая революции, несет в самом себе и с собой необходимость новых, более глубоких революций. Точно так же критический коммунизм не переводил реальные контрасты материальных интересов повседневной жизни на язык метафизических фантазий, болезненной сентиментальности или религиозного созерцания, напротив, он выражал и излагал эти контрасты во всей их прозаической реальности. Он не строил общество будущего по плану, который во всех своих частях отличался бы гармонической завершенностью. Он не расточал слов похвалы и восхищения, призыва и сожаления двум богиням философской мифологии — Справедливости и Равенству — богиням, имеющим столь жалкий вид в гуще мелких практических дел повседневной жизни, когда наблюдаешь, как история в течение многих веков непристойно забавляется, совершая то и дело поступки, находящиеся в прямом противоречии с их непогрешимыми заповедями. Более того: когда коммунисты, опираясь па факты, имеющие силу доказательств, заявляли, что пролетариату суждено сыграть роль могильщика буржуазии, они все же воздавали должное этой последней, как творцу социальной формы, которая представляет собой по своей широте и интенсивности важную стадию в прогрессивном развитии человеческого общества и может стать ареной для новых битв, предвещающих пролетариату счастливый исход. Никогда еще не было написано столь величественной надгробной речи. Этим похвалам но адресу буржуазии ирисугц своеобразный трагический юмор, и некоторым даже казалось, что они похожи на дифирамб.