Чтение онлайн

Значительная часть собранного такими методами материала непрерывно подвергается новому исправлению, как это, впрочем, наблюдается во всех науках, основанных на опыте, постоянно колеблющихся *между тем, что, по предположению исследователей, является достоверным, тем, что расценивается ими как вероятное, и тем, что в дальнейшем должно быть дополнено или вовсе исключено. Выводы и сопоставления тех, кто пишет историю экономики, или тех, кто рассматривает историю в целом, принимая за исходный пункт изучение экономических явлений, не всегда настолько правдоподобны и убедительны, чтобы при этом не возникало потребности заявить: все это следует начать изучать заново, с самого начала. Но неоспоримым остается следующий факт; в настоящее время вся историография стремится стать наукой, или, точнее, социальной дисциплиной. Когда это движение, пока еще неопределенное и принимающее различные формы, придет к своему завершению, ученье и исследователи неизбежно кончат свои поиски признанием экономического материализма. Благодаря такому сочетанию стремлений и трудов ученых, отправные пункты которых столь различны, материалистическое понимание всей истории в конечном результате станет решающим завоеванием мысли и овладеет умами. Это избавит наконец сторонников и противников экономического материализма от пристрастия к дискуссиям pro et contra (за и против), как это практикуется при обсуждении партийных тезисов.

* * *

Помимо упомянутых выше прямых вспомогательных средств наша доктрина располагает многими косвенными средствами. Кроме того, она извлекает пользу также из плодотворного сравнения со многими другими дисциплинами, в которых благодаря большей простоте исследуемых отношений легче применять генетический метод. Типичным примером служит лингвистика, в особенности та ее часть, которая занимается изучением арийских (индоевропейских) языков.

Подобным дисциплинам, особенно лингвистике, присущи ясность и убедительность анализа и реконструкции, которых до сих пор, несомненно, недостает приложению принципов материализма к истории. Поэтому в наше время была бы тщетной всякая попытка написать краткую всеобщую историю, рассматривающую развитие всех разнообразных форм производства, с тем чтобы затем вывести из них остальные виды человеческой деятельности, принимая во внимание все своеобразие конкретных обстоятельств. При современном состоянии исследований этого рода всякий, кто попытался бы дать подобный компендий новой Kulturgeschichte (истории культуры), смог бы лишь перевести на язык экономики общие ориентиры, которые в других книгах, как, например, у Гельвальда, выражены языком дарвинизма [79] .

От признания принципа до его полного приложения, с учетом специфики каждого конкретного случая, ко всей обширной области фактов или к длинному ряду взаимозависимых явлений — расстояние немалое.

Вот почему, применяя наше учение, мы должны ограничиться в данное время изложением и истолкованием определенных разделов истории. Наиболее ясным является новейший ее период. Экономическое развитие буржуазии, разнообразные препятствия (хорошо известные нам), которые ей пришлось преодолевать в разных странах, возникновение в результате ее столкновения с препятствиями различных революций в самом широком смысле слова — все эти в равной степени отчетливо прослеживаемые факторы помогают нам уяснить себе сущность новейшей эпохи. Столь же ясно мы представляем себе непосредственную предысторию буржуазии, относящуюся ко времени упадка средних веков. Так, например, для нас не представляло бы трудностей найти в своеобразном развитии города Флоренции на основании источников ряд комплексов явлений, обнаруживающих, что экономическое и демографическое развитие находит свое полное соответствие в политических отношениях и достаточно яркую иллюстрацию в интеллектуальном развитии того времени, которое уже приняло прозаическое направление и в значительной степени освободилось от идеологических иллюзий. В настоящее время не лежит за пределами возможного также рассмотрение и объяснение всей истории древнего Рима под строго определенным материалистическим углом зрения. Но для такого изучения древнеримской истории, особенно ее раннего периода, не хватает непосредственных источников; зато в изобилии имеются источники, освещающие историю древней Греции — начиная с народных преданий, эпоса и подлинных юридических надписей и кончая сочинениями, дающими прагматическую трактовку историко-социальных отношений. В отличие от Греции борьба за политические права в Риме почти всегда непосредственно отражает те экономические причины, которые лежат в ее основе; в результате этого упадок тех или иных классов и образование новых классов, ход завоеваний, изменение законов и форм политического аппарата управления становятся для нас совершенно очевидными. Эта римская история сурова и прозаична; она никогда не облекается в те идеологические покровы, которые были характерны дли греческой жизни. Жесткая проза завоеваний, колонизации, проводящейся по строго продуманному плану, правовых учреждений и норм, установленных и выработанных с целью устранить определенные трения и противоречия,— все это превращает римскую историю в цепь событий, следующих одно за другим с особо отчетливой ясностью.

* * *

Итак, подлинная проблема заключается в следующем: речь идет не о том, чтобы поставить социологию на место истории, как будто бы последняя была лишь видимостью, за которой скрывается реальная действительность, а, напротив, о том, чтобы полностью понять историю во всех ее конкретных проявлениях и сделать это с помощью экономической социологии. Речь идет не о том, чтобы отделить случайное от существенного, видимость от реальности, явление от сущности и т. д., как бы ни называли эти категории последователи какого-либо схоластического учения; наоборот, дело в том, чтобы объяснить переплетение и комплекс явлений и фактов именно постольку, поскольку они существуют в действительности. Речь идет не о том, чтобы обнаружить и определить только социальную почву и затем представить людей в виде марионеток, приводимых в движение уже не провидением, а экономическими категориями. Эти категории сами находились и находятся в процессе становления, подобно всему остальному, ибо меняются способность и умение люден побеждать, покорять, преобразовывать природные условия и извлекать из них пользу; ибо меняются наклонности и способности людей под обратным воздействием орудий труда на самих людей; ибо меняются взаимоотношения людей в обществе, а следовательно, меняются характер и отношения зависимости одних людей от других. Короче говоря, речь идет об истории, а не о скелете истории. Речь идет об изложении хода исторических событий, а не об абстракции, о том, чтобы обрисовать и истолковать историю в целом, а не только разлагать ее на отдельные элементы и анализировать их; одним словом, речь идет, как и всегда, об искусстве.

Может случиться, что социолог, следующий принципам экономического материализма, ставит перед собой задачу ограничиться, например, анализом того, что представляли собой классы в момент, когда вспыхнула французская революция, чтобы перейти вслед за этим к классам, которые образовались в результате революции и пережили ее. В данном случае наименования, признаки, классификация подлежащего анализу материала очерчены отчетливо, к примеру: город и деревня, ремесленник и рабочий, дворяне и крепостные крестьяне, земля, освобождающаяся от всех феодальных тягот и поборов, и формирующийся класс мелких собственников, торговля, избавляющаяся от многочисленных ограничений, деньги, находящиеся в процессе накопления, процветающая промышленность п т. п. Нельзя ничего возразить против выбора такого метода, который, поскольку он прослеживает эмбриогенетический путь развития, необходим для подготовки исторических исследований, руководствующихся новым учением [80] .

Однако нам известно, что одного лишь эмбриогенеза недостаточно для того, чтобы составить себе представление о жизни животных, ибо последняя является не схемой, а жизнью живых существ, которые борются и используют в этой борьбе свои силы, инстинкты и эмоции. То же самое можно сказать mutatis mutandis (с соответствующими изменениями) и относительно людей, поскольку они действуют в истории.

Эти конкретные люди, приводимые в движение определенными интересами, побуждаемые теми или иными страстями, находящиеся под давлением известных обстоятельств, руководствующиеся определенными намерениями и планами, известными чаяниями, своими собственными иллюзиями того или иного рода либо определенными заблуждениями других,— люди, которые, сами являясь жертвами или обращая в жертву других, вступают в жестокие столкновения и попеременно уничтожают друг друга,— такова действительная история французской революции. Ибо если верно, что любая история представляет собой лишь развитие определенных экономических условий, то столь же верно, что эта история развертывается, только облекаясь в определенные формы человеческой деятельности, независимо от того, диктуется ли последняя страстями или рассудком, достигает ли она удачи или остается безуспешной, является ли она слепой, повинующейся инстинкту или сознательно героической.

Понять переплетение и комплекс явлений и фактов в их внутренней связи и в их внешних проявлениях; спуститься с поверхности в глубину и вновь вернуться на поверхность; обнаружить при анализе страстей н стремлений их побудительные силы, от ближайших до наиболее отдаленных, а затем, отправляясь от страстей, стремлений и их побудительных сил, вывести их из наиболее далеко отстоящих от них определенных экономических условий — в этом и заключается трудное искусство, которым должна овладеть материалистическая концепция истории.

Поскольку мы не должны уподобляться тому схоластику, который на морском берегу обучал плаванию, давая теоретическое определение плавания, я прошу читателя подождать, пока я не приведу в других очерках в подтверждение моей мысли конкретные примеры, дав подлинное историческое повествование, т. е. изложив в письменном виде часть того, о чем я в течение некоторого времени рассказываю в своих лекциях.

Таким путем выясняются некоторые второстепенные и производные вопросы.

Какое имеет, например, значение жизнь так называемых великих людей?

За последнее время на этот вопрос был дан ряд ответов, которые представляют собой в том или ином смысле крайности. На одном фланге находятся непримиримые социологи, на другом — индивидуалисты, которые, подобно Карлейлю, выдвигают в истории на первый план героев. Первые утверждают, что вполне достаточно выяснить, например, причины диктатуры, не придавая никакого значения личности диктатора. Вторые заявляют, что объективные причины возникновения классов и определенных общественных интересов ничего не в состоянии объяснить — только великие люди являются движущей силой всего исторического развития, история как бы имеет своих господ и повелителей. Историки эмпирического склада выходят из затруднительного положения самым простым способом: они нагромождают в своих работах как попало людей и события, объективно существующие нужды и субъективные влияния.

Исторический материализм преодолевает прямо противоположные воззрения социологов и индивидуалистов, отбрасывая в то же время эклектизм историков эмпирического типа.

Прежде всего остановимся на фактах.

То, что данный диктатор — Наполеон родился в таком-то году, сделал такую-то карьеру и оказался, к счастью для него, хорошо подготовленным 18-го брюмера,— все это совершенно случайные моменты в сравнении с общим ходом событий, побуждавшим новый класс, вышедший победителем из борьбы, спасти те результаты революции, которые представлялось ему необходимым спасти. Для этого требовалось создать военно-бюрократическое правительство, а для того чтобы образовать его, нужно было найти подходящего человека или группу людей. Однако, если на практике все это произошло определенным, известным нам образом, а не иначе, то это было обусловлено тем, что именно Наполеон осуществил подобное предприятие, а не какой-нибудь жалкий Монк или нелепый Буланже. Начиная с этого момента, случайность перестает быть случайностью именно потому, что налицо данная личность, которая накладывает отпечаток на события и придает им тот или иной облик, определяя, как они будут развиваться.

Самый факт, что в основе всей истории лежат противоречия, противоположности, борьба, войны, объясняет решающее влияние определенных людей при определенных обстоятельствах. Эти люди не являются ни случайным и ничтожным фактором в общественном механизме, ни чудодейственными творцами того, что общество никоим образом не могло бы создать без их участия. Само сложное переплетение антитетических условий приводит к тому, что в критические моменты определенные личности, гениальные, героические, удачливые или преступные, призываются сказать решающее слово. Когда специфические интересы отдельных социальных групп настолько обострены, что все борющиеся партии взаимно парализуют друг друга, тогда, для того чтобы привести в движение политический механизм, требуется индивидуальное сознание определенной личности.