Чтение онлайн

Парк — место приличное... В будни он своей обстановкой, если зажать уши или только вслушиваться в звуки, не принимая смысла, более всего напоминает парижское Bois de Boulogne, разумеется, если строго не принимать комфорта и изящества этого места. Экипажи, лошади, общество в большинстве безукоризненны... Язык французский, моды, особенно мужские, английские, движения, приличные костюмы и личики дам — очарование... Смотря на них, начинаешь верить в русский вкус по парижскому журналу и в русскую кровь с различными примесями. Парк имеет свое общество, которое особенно заметно выдается в будни; оно резко отделяется от того, которое бывает по праздникам и тут и в Сокольниках, и к нему только несколько приближается то, которое собирается там часов с шести около круглой беседки; в воскресенье и вообще в праздники этого общества не видно; как в Парке, так и в Сокольниках оно большею частию не удостоивает смешиваться в это время с толпою и только ненадолго показывается своею небольшою частию; по праздникам большая часть мест наших гуляний наполняется людьми среднего состояния, не умеющими гулять и не имеющими изящных форм привилегированных сословий, особенно если взять в сравнение женщин, выказывающих своею внешностью все богатство, всю даровитость русской породы. Праздничные наши гулянья не так изящны, не так выработаны в манере, в тоне, в приличии, как прогулки по будням; к ним целою толпою приливает зажиточное купечество в самом новом платье и блестящих шляпах и их неразлучные подруги жизни, менее всего пользующиеся значением этого слова на самом деле и по большей части отличающиеся тяжелиною, ценностию и яркостию своего костюма. Гулянье или прогулка — это лучшее, свободное от занятий время — принимает там более широкий, менее сдерживаемый ход, хотя шляпы, перчатки и прочие атрибуты общественных приличий заковывают в тесные колодки и руки и голову к ним не привыкших… Гулянья имеют гораздо большее значение, нежели о них вообще думают: в них немало выражается степень развития общества и даже частию образ воззрения его на жизнь… Возьмемте для этого несколько сравнений. Вероятно, многим из наших читателей приходилось быть и видеть ежедневные прогулки в разных местах Парижа и вблизи него и даже, может быть, общественные увеселительные поездки и собрания в Crystal Palace и воскресные прогулки в парках Лондона. Неправда ли, что в первых явнее всего выражается живость, изящество и, до совершенства во всем — экипажах, костюмах, в приемах, в образе выражения — развитой вкус французского общества; между тем как во вторых, особенно в наглядно полезных собраниях Кристального дворца, более всего практического английского характера, имеющего в виду и в прогулке, в свободное время, отдаваемое одной из стихий жизни — удовольствиям, научиться чему-нибудь полезному? Так точно и в наших гуляньях есть доля выражения разнозвучия нашего общества. Парк, например, гуляет изящно, он или катается в дорогих экипажах, или плавно, с изящными фразами грациозно движется пестрою вереницей, стараясь как-нибудь обойти, отделиться от того, что не составляет его общества. В прогулках Сокольников другое выражение: там, по большей части и без всякого сомнения с исключениями, или выставка дорогих костюмов, или упражнение в передвижении ног, в то время, когда вся фигура обоих полов принимает какое-то неестественное, необычайное выражение: все ходит в струнку и руки по швам, и самый отчаянный кутила-купчик кажется в это время самым кротким ягненком…

В Парке не многие из числа гуляющих пьют чай, это считается mauvais genre, да и странно и трудно представить русскую большую барыню за самоваром; на открытом воздухе пьют только разве бойкие барыни в присутствии майоров, капитанов, Синицыных, Гвоздиковых и Винтиковых (Действующие лица полковых сцен И. С. Турбина «Бойкая барыня»). В Сокольниках, напротив, чайная торговля процветает; наши чайные торговцы должны непременно поминать это место ежедневно «о здравии», и русская купчиха, особенно несколько старого покроя, необыкновенно грациозна в роще за самоваром; в Парке даже и самоварница — существо форменное: солдатка, и далеко не так парадна и интересна, как сокольницкая самоварница — девочка вольная и с большими претензиями, со многими началами особо слагающегося, оригинального быта. Парк до нынешнего года был не богат местами, удовлетворяющими насущной потребности большей части русских гуляний, чувству, возбуждаемому несколько большим, нежели ежедневный моцион; между тем как Сокольники ежегодно открывают два, три ресторана да более полудюжины лавочек, в которых можно и выпить и закусить. Яр с его миниатюрными порциями может почесться истым представителем нерасчетливости обитателей Парка, между тем как редко кто из видных посетителей Сокольников уедет без сытного родственного ужина и если и завернет в ресторанчик, так разве затем, чтобы выпить. В этом отношении Сокольники так же национальны, как и другие московские загородные гулянья, куда отъезжающие погулять с утра набирают съедобного и выпиваемого чуть не на неделю…

Сокольники разрослись чуть ли не в целый город; это будто выселки Москвы, в них в самое короткое время свалили не один десяток тысяч деревьев, и в образовавшихся просеках все строятся и строятся; на них во всем: в постройке, в удобствах, в образе жизни, даже в манере гулять — лежит купеческий характер. В лесу кругом по причине близости фабрик куча черного народа, купец — хозяин в Сокольниках; в них его и хорошие и дурные стороны: раскатистая русская песня по роще — и заугольное пьянство где-нибудь у услужливого Федьки или Васьки, строгий семейный быт — и жены как невольницы, с потупленными долу очами, без слов, без мысли, двигающиеся под руку с благоверным; раскрытые объятья сильному мира и сжатый кулак, кому нужда по горло; с иголки платье и нередко грязное белье…

Парк и Сокольники — два маленькие мира, два общества, едва знакомые друг с другом, и нравственное их расстояние гораздо дальше, нежели то, в котором они лежат, но дело тут, разумеется, не во внешности. Некоторые из подробностей о них надеемся передать в отдельной статье «Московские окрестности».

Года три назад мы выпустили книжку, собрав в ней несколько статей, обративших на себя кое-чье внимание в газетах, и напечатали их под общим заглавием «Очерки Москвы». Книжка пришлась ко времени: кое-что выяснила, пошумела и разошлась в довольно значительном количестве экземпляров. Означив на ней, что это первый выпуск, мы этим некоторым образом обязывались выдать и второй, но официальные занятия, в которых и сам как-то настраиваешься официально, помешали этому; вполовину же о чем бы то ни было говорить не хотелось… Поэтому-то второй выпуск «Очерков Москвы», может быть, к благополучию, не явился вскоре после первого и появляется, может быть, к неблагополучию, теперь… Может быть, он еще не будет последним, если передаваемые сведения о ходе общественной московской мысли, о работах и заботах москвичей о Москве и о том, как многие планы переходят в действительность и как нередко ею уродуются и наоборот, и, наконец, как именно ползет московская действительность, могут послужить к чьей-либо пользе или развлечению.

Москва в последнее время как будто изменилась; но это изменение большею частию кажущееся, нежели действительное. Думали, говорили и писали об этом ее изменении действительно много в последнее время, представлено, рассмотрено и решено весьма немало проектов, но еще очень не многое приводится в исполнение и еще менее исполнено… Главная роль в заботах об изменении Москвы к лучшему, бесспорно, принадлежит Московской городской общей думе, в которой соединились все знания и таланты, вся соль Москвы, так сказать, ее сливки — «сок умной молодежи», сказали бы мы стихом Грибоедова, но там все-таки не одна молодежь. Именно этой-то думской деятельности мы и посвящаем наш второй выпуск «Очерков Москвы».

Деятельностью Московской думы видимо и часто даже не шутя интересуются, что у нас вообще не часто в отношении серьезного дела; в том периоде этой деятельности, которого мы являемся бытописателем, деятельность эта была до того сильна и ярка, что разжигала даже страсти, что также у нас не часто; известный публицист «Московских ведомостей», вероятно, переломал не одну дюжину перьев, выпуская против направления этой деятельности статью за статьей, и даже отказался от содействия в трудах Думы как гласный — так он был затронут этой деятельностью! Некоторые гласные до того тормошились этим публицистом, были поставлены им в такое неудобное для них положение, что получили даже название девяти мучеников, и все это вследствие одной подписанной им рекламы. М. П. Погодин в одном из заседаний со свойственной ему прямизною сказал великую истину, что у нас, к сожалению, ясно и здраво понимают дело молчащие, а говорящие по большей части оказываются непонимающими, что, действительно, не раз подтверждалось самим опытом. Не однажды разные сословия встречались в Думе лицом к лицу во имя своих интересов и бились напропалую. Г. Ботвинский ходил целым ополчением против уничтожения безденежной, жеребьевой раздачи площадных участков мещанам, но в конце концов сознался, что он человек неученый и с учеными людьми спорить не может; ученым же на этот раз оказался г. Кетчер, который на заметку г. Шипова по поводу перевода боен при колбасных за город для отстранения дурного запаха отвечал, что если только по этому поводу, то придется и все сортиры перевести за город!

Вот что, между прочим, говорит о Московской общей думе один из лучших органов русской печати «Современник»:

«Вообще, как Петербург ни склонен смеяться над Москвой, а она с толком принялась за городское хозяйство и ведет дело умненько. Если она так же будет продолжать его, то есть всякое основание думать, что она далеко оставит за собой Петербург, довольствующийся большею частию одним красноречивым разъяснением вопросов. Это, впрочем, мы говорим не о думе Петербургской, а вообще о склонности Петербурга к красноречию. Правда, что и Москва не без красноречивых людей: в самой Думе заседают почетные редакторы «Московских ведомостей», которые отлично приготовляют все сорты российского красноречия, даже с латинскою приправою и которые чуть не погубили «Городской листок», находя более приличным и разумным предоставить для замечания о городском хозяйстве столбцы «Московских ведомостей», а для обнародования различных официальных документов Думы завести, пожалуй, при «Московских» же «ведомостях» особое приложение, с умеренной платой за оное редакции за шрифт, набор и печатание, но таковыхкрасноречивых людей в Московской думе находится немного. Большею частию заседают там все члены или мало говорящие, или молчащие. Это хороший знак. При частом употреблении того способа, какой хочет ввести М. П. Погодин для выпытывания из молчащих членов Думы их мнений, говорить их заставят и мало-помалу приучат. Зато, когда они будут говорить, они будут говорить только дело. Какая будет благодать! В них не будет страсти ни ставить вопросов, ни формулировать их, ни вотировать, ни интерпеллировать, ни делать амендементов и т. п., вообще не будет мерзкой страсти рисоваться формою парламентаризма, без чего русский красноречивый человек обойтись не может. А второе и главное, на них не будет иметь никакого влияния красноречие «Московских ведомостей» даже и в том случае, когда оно будет блистать самыми остроумными и глубокомысленными изречениями древних!

Имея в виду, что все наши новые городские думы будут держаться открытого обсуждения дел, какого держится Московская, мы думаем, что они могли бы быть с пользой избраны центральными местами для предварительного обсуждения проектов разных уставов, касающихся городского населения. Немного можно найти уставов, которые так или иначе не касались бы городских интересов; под городскими интересами мы разумеем не только интересы кассы городских доходов, но и интересы обывателей. Цель думы, мы полагаем, состоит не в том только, чтобы увеличивать доходы этой кассы и расходовать их, но и сберегать те силы и источники, с которых собирают эти доходы, — а следовательно, заботиться об интересах жителей, гимназия, устраиваемая на казенные деньги, конечно, не имеет никакого отношения по существующему порядку к думе, но в гимназию жители города будут платить деньги за обучение своих детей. Потому, чтобы деньги не платить даром, что бесполезно для местных потребностей, дума может войти в рассмотрение и соображение: какого рода, с каким курсом наук требуется ей гимназия? И при прениях об этом предмете, возбужденных в думе, вопрос о реальном и классическом образовании получит надлежащую почву и не будет казаться таким пустым, каким он является теперь в литературе. Точно так же и вопрос о готтентотских школах, возбужденный «Днем», найдет себе тогда действительный жизненный ответ. Вопросы почтовые еще более близки интересам городских жителей. И полезно бы было, чтоб при всех преобразованиях по этой части принимались в соображение отзывы и замечания городских жителей, а для этого опять лучшее место была бы дума. Одним словом, если какие-нибудь ведомства администрации пожелают призвать к участию в предполагаемых ими преобразованиях городское общество, то кроме придания этим проектам гласности путем печати самым верным средством для этого будет передача этих проектов на предварительное рассмотрение дум, поставленных так, как поставлена дума Московская. Тогда проекты действительно сделаются известны значительному числу общества и вызовут с его стороны ответы, которые будут соображены и разработаны в думе. Конечно, каждая дума будет рассматривать проект лишь настолько, насколько он касается интересов ее города. Но это ничего. Во-первых, большая часть вопросов, излагаемых разными уставами, такого рода, что имеют характер общий для всей России. Что не годится для одного города, то не может годиться и для другого. Во-вторых, предполагая, что у нас долго не учредятся в городах думы с новым устройством и что проекты уставов будут рассматриваться только в думах Петербургской и Московской, мы все-таки думаем, что знать по частным вопросам и мнения двух этих дум будет дело вовсе не липшее. Все-таки это будет реальная почва, держась за которую можно ближе подойти к действительности и относительно других городов.

К этой мысли о предварительном рассмотрении проектов уставов, касающихся городских интересов, в думе склоняется и приведенная нами заметка г. Погодина по требованию самой сути дела. Составляется проект по преобразованию полиции. Никакое учреждение не имеет столько отношений ни к Думе, ни к городским жителям, как полиция. Следовательно, тот или другой устав будет иметь полиция — это для Думы вопрос первой важности. Из Думы для участия в составлении проекта приглашены два депутата, и депутаты компетентные. Но г. Погодин весьма основательно доказывает, что этого мало. Он говорит, что необходимо к участию в составлении проекта устава о полиции привлечь всю Думу таким образом, чтобы депутаты, выслушав все рассуждения и заявления Думы по предмету благоустройства полиции, шли с этим запасом в комитет о ее устройстве, а оттуда, т. е. из комитета, приносили бы в Думу сведения о заявлениях и трудах его, так чтобы Дума в случае нужды могла представить свои просьбы, о чем будет надобность. На делаемое нами предположение о передаче в думы проектов преобразований, касающихся городских интересов, нам могут возразить: будут ли все думы так удачно составляться, как составлена в настоящее время дума Московская? Будет ли им возможность при-обресть во всех местностях обширного отечества нашего то положение, которым пользуется последняя? Во всех ли городах найдется достаточное число людей в думах, которые могли бы рассуждать по предметам различных управлений? Ведь явятся, пожалуй, и такие думы, которые потребуют основания готтентотских училищ, а то и хуже чего-нибудь? На все сии вопросы можно ответствовать, что думы занимаются предварительным рассмотрением и обсуждением проектов, но права утверждения их не имеют. Следовательно, если найдется какая-нибудь дума, которая потребует готтентотских училищ или чего-нибудь хуже еще, то это сделает она только к своему посрамлению и к вящей славе прогрессивных составителей уставов.

Такое высокое мнение мы имеем о будущем наших новых дум и не скрываем того, что это мнение родилось и созрело в нас под влиянием тех приятных впечатлений, которые производит на нас дума Московская своими разумными действиями.

Таково беспристрастие и самоотвержение петербургской литературы! Я уверен, что ни один московский литератор под угрозой смерти не согласится похвалить какое бы то ни было учреждение в С.-Петербурге, особенно если таковое же учреждение есть и в Москве! Это значило бы в их мнении унизиться до космополитизма, до измены, некоторым образом, бежать до лясу. Московская литература не может иначе говорить о Петербурге, как с пеною у рта. И это не вследствие какого-нибудь временного, мимолетного раздражения, а вследствие строго созданной и глубоко обдуманной теории.