Чтение онлайн

А между тем, дела с опием пошли очень быстро!.. Впрочем, этот предмет так обширен, что может повести слишком далеко; a мы еще не дошли до конца узкой улицы, на которой может быть натолкнемся на что-нибудь другое.

Вот еще лавчонка; слышен звук серебра; не меняло ли? Войдем. В лавке, видно, торгуют столярными произведениями. Доски, ящики, весла, запах крепко-душистого дерева. Два китайца, сидя на корточках, близ горящих углей, кладут клейма на американские и испанские доллары; один приложит клеймо, другой хватит молотом, и доллар летит со звоном в сторону, где набросана их уже порядочная куча. Хозяин лавки, вероятно, банкир. В Китае, из иностранных монет ходят только серебряные, преимущественно американские доллары и испанские талеры, и только те, которые имеют штемпель какого-нибудь китайского банкира, пользующегося кредитом. Между ходячею монетою очень много фальшивой, и расплачиваться с китайцем совершенная мука: всякую монету он непременно взвесит на руке, и как скоро она покажется ему сомнительною, звякнет ею по полу, рассмотрит, подумает, — конца нет!

Улица упирается в стену, некуда идти, нет исхода из этого коридора, нет простора, где бы можно было хоть вздохнуть порядочно. Пройдемте через узенький проход, который мы и не заметили бы, но нам указал его шедший сзади нас лодочник. Прошли, но и там, сейчас за домами, тянется канал, весь покрытый тесно столпившимися лодками и шампанками; на каждой своя семья, дом, своя посуда, свое грязное белье и разная нечистота, не смотря на домовитые усилия хозяек, моющих и вытирающих все углы своего качающегося жилища. В этот канал, дома, смотрящие на улицу каменными фасадами, упираются деревянными клетушками и надстройками на высоких сваях. He заглядывайте в тень этих свай, в затишье этих зеленых вод… Ho по крайней мере за каналом блестит изумрудная зелень рисового поля, a за полем группы дерев, из-за которых поднимает свою остроконечную верхушку высокая пагода. Дальше разливы и изгибы широкой реки, блещущей как сталь, или как отлив черных волос; еще дальше воздушные громады рисующихся гор, с их легкими контурами, с переливами и игрой красок и теней; на них играл последний луч заходившего солнца, — все это было поразительно хорошо и отрадно, по выходе из смрадной, тесной и грязной улицы.

На клипер возвращаться было еще рано; мы зашли посидеть на балконе космополита-трактирщика. У него есть и жена, единственная женщина в европейском костюме во всем Ньютауне (семейство Купера живет на блокшиве); но эта единственная представительница европейского нежного пола не может похвалиться ни красотой, ни грацией.

С балкона прекрасный вид; видны почти все суда, стоящие по реке, противоположный берег с доками и холмами, a вдали леса и горы. На реке движение; несколько китайских джонок идут по течению, одна за другой, нагруженные до последней возможности; на ставших на якорях джонках началась вечерняя музыка; иногда послышится последовательное лопанье чин-чина, носовой крик разносчика, что-то продающего на своей небольшой лодочке и появляющегося только do вечерам, a иногда и ночью. «Каато!» вдруг раздается среди ночной тишины у самого клипера, и кто-нибудь, еще не заснув, узнает do носовому и дребезжащему звуку знакомого, но загадочного разносчика; во все время нашей стоянки никто не мог догадаться, чем торговал он.

Где-нибудь на лесенке, спустив свои ноги в воду, задумался меланхолический китаец. Тихо напевает он грустную песню… «Сам, сам, ам, ам…» напевает он, и, может быть, это самые чувствительные слова; в них выражает он свои воспоминания о родине, о далеком детстве, о первой любви. Точно так же непонятны и недоступен китайцу самый выразительный мотив России! Внезапною ли грустью вдруг схватилось его сердце, накипают ли горячие слезы на взволнованной душе его? Или тихою грустью откликнулось прошедшее, уничтоженное счастье? Однообразно идут дни его, бедность давит, потребность механической работы сводит человека на степень животного: где же исход, где утешительный свет вдали, где спасительное слово? Грустно, если у нескольких сотен миллионов людей не гнездится в душе никаких вопросов жизни, и если нет возможности отвечать на них хотя сколько-нибудь.

На нашей лодке, привязанной у пристани, идут разговоры; хозяйка все еще угощает гостью свою чаем; мальчик помахал зажженною бумагою над водой, и потом, бросив ее в тихо плещущие волны, свернулся калачиком и смирно заснул. Атом и его маленькая гостья давно уже спят. С противоположного берега долетают звуки трубы, играющей вечернюю зорю; с судов свистки, дающие знать о каком-нибудь движении; иногда прошумит канонерка, спешащая зачем-то в Кантон, и черная полоса дыма далеко стелется за нею. Скоро все успокаивается, кроме тазов и тарелок воинственных джонок; они еще не скоро угомонятся, потому что теперь новолуние, и ему хотят воздать подобающую честь.

Так проходили дни за днями.

21-го сентября мы оставили наконец гонконгский рейд, и снова начались штормы, качки и вся та благодать, которая называется «впечатлениями морской жизни».

Погода стояла туманная и холодная; резкий ветер гнал разорванные облака; острая волна лизала с боков клипер; вдали рисовались неясные очерки пустынного берега, по разбросанным возвышениям которого, местами, белелся снег; было холодно, негостеприимно и сыро.

43-й день боролись мы с противным NO муссоном, завоевывая у него каждый шаг и лавируя настойчиво. Едва скрылся из вида Гон-Конг, как засвежел ветер, и несколько дней качались мы под штормовыми триселями, держась бейдевинд, глотая вливавшиеся волны. Впрочем, мы давно привыкли к ним; кто ходил на клипере, тот с ними должен быть коротко знаком. Дойти до острова Формозы (около 300 миль) стоило мам больше двух недель; за ним мы спрятались от свирепствовавшего в Тихом океане шторма. Зеленые берега острова смотрели заманчиво; но нам оставалось ограничиваться убеждением, что на берегу лучше, нежели в море, и качаться, рассматривая в зрительные трубы хижины и зеленевшиеся около них огороды, a иногда мелькавшие между деревьями и грядами человеческие фигуры; в них мы легко узнавали китайцев, по их остроконечным шляпам.

Формоза, казалось, не хотела выпускать нас из теплых морей, из теплых стран, где надолго оставляли мы то, что придает прелесть путешествиям, a именно тропическое солнце, тропическое тепло и тропические ночи. Наконец, обогнули и Формозу: потянулись однообразные дни; становилось холоднее; южные созвездия отставали от нас; охлаждалось и воображение, настроенное, может быть, ложно, но все-таки настроенное чудесами крайнего востока. Заходящее солнце уже не дарило нас волшебными цветами; оно скрывалось за свинцовыми облаками, какая-то будничнее и проще; надо было думать о теплом костюме. Правда, бывали дни теплые и светлые, но тогда мы согревались только физически. Вдали, как тени, мелькали и постепенно скрывались группы островов Маджико-Сима и Ликейских; иногда ждешь увидеть камень или остров. и вот он действительно показывается — сначала привычным морским глазам — каким-то дальним намеком; потом делается, по мере приближения, существующим фактом и, наконец, скрывается опять, не оставляя даже по себе и воспоминания; разве мимоходом попрекает его штурманский офицер за то, что он стоит не там, где назначен на карте. Ближе других островов мы видели Серный (Isle de Souffre), еще курящийся вулкан, приподнявшийся со дна морского, как и все, рассеянные по здешним морям, островки. Кратер его был ясно виден, и слышен был серный запах. Кудрявая зелень цеплялась по трещинам вулканической массы, и дым медленно расстилался по обширному цирку.

Видели и Квельпарт, вершина которого скрывалась в облаках. День был ясный, ровный ветер надувал паруса, и клипер, давно не испытывавший попутного дуновения, весело резал море, накренившись и слабо содрогаясь. Сзади туман спустился в темную массу; на её фоне показалось белое облако, которое стало принимать форму воронки и белою лентою спускаться к воде; мгновенно образовался смерч, получивший теперь быстрое, наступательное движение. Мы зарядили орудие, но проливной дождь в той стороне залил и разбил неприятного для нас нового морского знакомого. Над нами небо было чисто, но приказано было убирать паруса, и, только-что отдали несколько снастей, как налетел так называемый «белый шквал», то есть шквал при ясном небе, без облака. Как смерч, так и шквал шли из Желтого моря.

Но вот прошли и Корейский пролив, видев вдали берега Китая и Японии, и стали приближаться к 40°. Нас ждала дикая, почти неизвестная страна, может быть очень любопытная, но негостеприимная и, для нас, холодная. Она давала уже знать о себе понижением температуры, снегом и изморозью. Вот, наконец, и берег, выглянувший из-за туманов снежными горами и скалистыми обрывами. на ночь приближаться к нему было опасно, и мы держались под малыми парусами; только утром, когда уже рассвело, мы приблизились и пошли вдоль берега. Это было 3-го ноября.

Сжималось как-то неприятно сердце при виде отвесных стен песчаника и базальта; горе мореплавателю, разбившемуся у этих берегов. Местами, бухты углублялись вдаль, на втором плане, тянувшиеся цепи гор были покрыты редким лесом, лист которого уже опал, и стволы дерев чернелись на белых снеговых глыбах, разбросанных по расселинам и вершинам; местами зеленел ельник, кедровник, но эта зелень более мертвила, нежели оживляла суровую природу. Зато разнообразны были каменные уступы; то смотрели они исполинскими стенами, как будто сложенные из набросанных гигантами обломков и кусков, то иглились остроконечными вершинами, то рассыпались отдельными блоками, из которых иные показывали из воды свою сероватую, резкую фигуру. Черневшийся, как буквы китайской азбуки, в капризных извилинах трещины, свинцовый цвет отдаления с ярко-блистающим снегом, резко отделявшимся своею белизною от мрачного тумана, нависшего на отдаленных вершинах, представлял картину мрачную, строгую; ни одной линии, приятно ласкающей взгляд, ни одного тона нежного и легкого. В этой стране надо жить гигантам, с закаленною природою и с железною волею. Но не только гиганты, даже местные уй-пи-да-цзы (жители серных стран, одевающиеся в рыбьи шкуры) удалились внутрь страны, далеко перешагнув за отроги Сихете-Алине, как называется крайний хребет нагорной восточной Азии, суровые скалы которого рассматривали мы, отыскивая Владимирскую бухту… Эти берега со стороны моря смотрят какою-то преградой, как будто стерегут лежащую за ними страну, до сих пор не допуская к ней европейца. Из прежних путешественников, не оставивших в покое ни одного клочка земли, только двое видели этот берег — Лаперуз в 1787 и Браутон в 1797 г. Оба они согласно говорят о мрачном впечатлении, произведенном на них этою страною. Сколько позволяли судить туманы, они видели скалы, несколько бухт, но ни одной речной долины, ведущей из внутренности страны к берегу, от которого живущие туземцы отделены были скалистыми горами и густыми лесами. Обнаженные горы казались им с моря неприступными а совершенно необитаемыми. Эти горы тянутся от 42° северной широты в горизонтально наслоенных мощных пластах, возвышаясь от 3,600 до 4,200 футов над поверхностью моря.