Чтение онлайн

Однако совсем другое дело – изложить на общедоступном уровне те тонкие внутренние процессы, которые вторгаются в сознание с такой внушающей силой. Возможно, наилучшим было бы изобразить эти воздействия с помощью примеров душевных расстройств, творческого вдохновения и обращения в религиозную веру. Самым прекрасным образчиком внутреннего изменения подобного рода, взятым, так сказать, из жизни, является книга Герберта Уэллса «Отец Кристины Альберты». Похожие метаморфозы описаны также в превосходной книге Леона Доде «Наследственность». Обширный материал содержится у Вильяма Джемса в его работе «Многообразие религиозного опыта» [133] . Хотя во многих случаях такого рода присутствуют определенные внешние факторы, которые либо напрямую обусловливают это изменение, либо обеспечивают его условия, однако это не всегда тот случай, когда внешний фактор позволяет дать удовлетворительное объяснение подобных изменений личности. Необходимо признать тот факт, что изменение личности может возникать и из субъективных внутренних причин, мнений или убеждений, когда внешние побуждения не играют никакой роли либо они весьма незначительны. При патологических изменениях личности это, можно сказать, является правилом. Те случаи психоза, которые представляют ясную и простую реакцию на подавляющее внешнее событие, следует отнести к исключениям. Соответственно для психиатрии наследственная или приобретенная патологическая предрасположенность является важным этиологическим фактором. Вероятно, то же самое верно и в отношении большинства случаев творческой интуиции: вряд ли имеет смысл предполагать чисто каузальную связь между упавшим яблоком и теорией тяготения Ньютона. Сходным образом любые религиозные конверсии, которые напрямую нельзя отнести на счет внушения или психического заражения, основаны, по всей вероятности, на независимых внутренних процессах, достигающих своей кульминации в изменении личности. Как правило, эти процессы имеют обыкновение быть поначалу подпороговыми, т. е. бессознательными, и только постепенно достигать сознания. Момент вторжения может, однако, быть весьма внезапным, когда сознание мгновенно наполняется крайне чужеродными и, по всей видимости, неожиданными содержаниями. Такое впечатление может сложиться у неспециалиста и даже у самого участника этого процесса, хотя опытный наблюдатель знает, что психологические события никогда не бывают внезапными. На самом деле это вторжение может готовиться годами, зачастую на протяжении половины жизни, и уже в детстве можно отметить вполне примечательные знаки, которые символически указывают на будущее патологическое развитие. Я вспоминаю, например, случай одного душевнобольного, который отказывался от пищи и доставлял неимоверные трудности при попытках его искусственного кормления с помощью носового зонда. В конце концов потребовалась анестезия, чтобы можно было ввести зонд. Пациент обладал редкой способностью заглатывать свой язык, прижимая его к гортани, о чем я тогда не имел никакого представления. В период просветления пациент рассказал мне следующее. Будучи еще мальчиком, он частенько размышлял о том, как можно было бы покончить с собой, чтобы никто не смог ему в этом помешать. Сначала он пытался сделать это путем задержки дыхания, пока не обнаружил, что в полубессознательном состоянии возобновляет дыхание. Поэтому он оставил эти попытки и подумал: может быть, все получится, если отказаться от пищи. Такая фантазия пришлась ему по душе, хотя впоследствии он обнаружил, что пища в жидком виде может подаваться через носоглотку. Тогда он стал размышлять над тем, как перекрыть и этот канал, и пришел к мысли о том, чтобы прижимать язык к гортани. Вначале это ему не удавалось, но он начал делать регулярные упражнения и вскоре вполне овладел искусством проглатывать язык примерно так, как это иногда непроизвольно случается под наркозом, очевидно, когда искусственно расслабляется мускулатура основания языка.

Таким странным способом этот мальчик вымостил себе дорогу к предстоящему психозу. После второго приступа он стал неизлечимым душевнобольным. Это всего лишь один пример среди многих других, но он достаточно хорошо демонстрирует, что последующее, по всей видимости, внезапное вторжение чуждых содержаний на самом деле оказывается совсем не внезапным, а является скорее результатом многолетнего бессознательного развития.

А теперь один важный вопрос: в чем заключается суть этих бессознательных процессов? И каким образом они конституируются? Естественно, раз они бессознательны, то и сказать о них ровным счетом нечего. Но иногда они заявляют о себе – отчасти через симптомы, отчасти через поступки, мнения, аффекты, фантазии и сновидения. Основываясь на материалах наблюдений подобных проявлений, можно сделать косвенные выводы об их кратковременности, а также о структуре бессознательных процессов и их развитии. Однако не следует впадать в иллюзию, будто тем самым обнаружена истинная природа бессознательных процессов. Нам никогда не удастся выйти за пределы гипотетического высказывания «как если бы».

«Ни один смертный разум не сможет проникнуть в глубины природы», – не проникнет он и в глубины бессознательного. Однако мы знаем, что бессознательное никогда не отдыхает. Похоже, что оно всегда за работой; даже когда мы спим, мы видим сны. Многие люди утверждают, что сны им никогда не снятся, но, вероятнее всего, они их просто не помнят. Примечательно то, что люди, разговаривающие во сне, в большинстве либо не помнят сновидение, в котором они разговаривали, либо отрицают сам факт наличия у них сновидения. Но не проходит и дня, чтобы мы не обмолвились о чем-то или что-то не выскочило бы у нас из памяти, что, разумеется, в другое время прекрасно сохранялось в памяти, или нас не охватило бы невесть откуда взявшееся настроение и т. д. Подобные вещи не что иное, как симптомы не прекращающейся за нашей спиной бессознательной деятельности, которая непосредственно дает о себе знать в сновидениях ночью, но лишь от случая к случаю прорывается сквозь запреты, налагаемые нашим дневным сознанием.

В пределах нашего нынешнего опыта можно утверждать, что бессознательные процессы находятся в компенсаторной связи с сознанием. Я намеренно употребляю слово «компенсаторный», а не слово «противоположный», потому что сознание и бессознательное совсем не обязательно противостоят друг другу, они взаимодополняются с целью образовать целокупность, именуемую самостью. В соответствии с этим определением самость есть некоторая величина, превосходящая сознательное Я. Она охватывает не только сознание, но и бессознательное психическое и поэтому является, так сказать, личностью, которую мы представляем. Достаточно легко думать о самих себе как об обладателях частичек душ (part-souls). Нетрудно, таким образом, видеть себя, к примеру, в качестве персоны. Но ясное представление о себе как о самости превосходит силу нашего воображения, ибо в этом случае часть могла бы постигать целое. И не стоит надеяться на то, что мы хоть когда-нибудь приблизимся к осознанию самости, ибо, сколько бы мы ни вырастали в самоосознании, всегда будет существовать неопределенное количество бессознательного материала, который принадлежит к целокупной самости. Таким образом, самость всегда останется превосходящей величиной.

Бессознательные процессы, компенсирующие сознательное Я, содержат в себе все те элементы, которые необходимы для саморегулирования психического как целого. На личностном уровне эти элементы есть сознательно не признанные личностные мотивы, возникающие в сновидениях, или значения дневных ситуаций, не замеченные нами, или выводы, которые мы не смогли сделать, или непозволительные аффекты, удержанные в себе, или критика, которую мы сберегли про запас. Но чем дальше мы продвигаемся на пути самопознания и действуем в соответствии с этим, тем интенсивнее уменьшается запас личного бессознательного, залегающий поверх коллективного бессознательного. На этом пути возникает сознание, не втиснутое более в ограниченный, сверхчувствительный личный мир Я, а сопричастное более широкому миру объективных интересов. Это расширенное сознание – уже не тот чувствительный, эгоистический пучок личных желаний, страхов, надежд и амбиций, который всегда должен быть скомпенсирован или откорректирован бессознательной контртенденцией, а, напротив, та или иная функция отношений с миром объектов, которая в самом широком смысле вводит индивида в безусловную, связующую и нерасторжимую связь с миром. Возникающие на этой стадии проблемы – это уже не конфликты, вызванные эгоистическими желаниями, а трудности, касающиеся как меня, так и другого. Здесь речь идет в конечном счете о коллективных проблемах, приводящих в движение коллективное бессознательное, поскольку эти проблемы требуют коллективной, а не индивидуальной компенсации. Теперь наконец можно понять, что бессознательное создает содержания, ценимые не просто тем, к кому они относятся, но также и другими – огромным количеством людей, а возможно, и всеми.

Элгонийцы, аборигены лесов центральной Африки, объяснили мне, что существуют два вида сновидений: обычное сновидение рядового человека и «большое видение», которое может принадлежать только значительному человеку, например, знахарю или вождю. Маленькие сновидения в расчет не принимаются, но если «важный сон» приснился вождю племени или колдуну, собирается все племя, чтобы услышать рассказ сновидца.

Но откуда же человек узнает, «важным» или «незначительным» было сновидение? Он распознает это по инстинктивному ощущению значительности. Сновидец настолько ошеломлен происшедшим, что ему и в голову не придет удержать содержание сна при себе. Он обязан рассказать его, психологически правильно полагая, что сновидение имеет значение для всех. Даже среди нас коллективное сновидение несет в себе ощущение важности, побуждающее к общению. Это проистекает из конфликта взаимоотношений, и поэтому оно должно быть встроено в сознательные отношения, так как компенсирует именно их, а не просто какую-то личностную причуду или выверт.

Процессы коллективного бессознательного касаются не только более или менее личных отношений индивида к своей семье или к более широкой социальной группе, но и отношений к обществу – человеческому сообществу вообще. Чем более общим и безличным является условие, высвобождающее бессознательную реакцию, тем более значительным, чужеродным и подавляющим будет компенсаторное проявление. Оно побуждает не просто к частному сообщению, но к откровению и исповеданию, даже к драматическому представлению своих фантазий.

Я поясню на примере, как бессознательное организует компенсирующие отношения. Как-то ко мне за помощью обратился один высокомерный господин. Он организовал дело вместе со своим младшим братом. Отношения между братьями были весьма напряженными, и это, помимо прочего, стало существенной причиной невроза моего пациента. Из рассказанного им было не совсем ясно, что послужило действительной причиной возникшего напряжения. Он критиковал брата во многих отношениях, а также достаточно критически отзывался о его способностях. Брат часто возникал в его сновидениях, и чаще всего в образе Бисмарка, Наполеона или Юлия Цезаря. Его жилище напоминало Ватикан или Иилдиз Киоск. Было очевидно, что бессознательное моего пациента имело потребность существенно повысить положение младшего брата. Из этого я заключил, что мой пациент оценивал себя слишком высоко, а своего брата слишком низко. Дальнейший ход анализа всецело подтвердил этот вывод.

Другая пациентка, молодая женщина, страстно привязанная к своей матери, постоянно видела весьма зловещие сны с ее участием: мать появлялась во сне то как ведьма, то как призрак или преследующий дьявол. Мать баловала дочь сверх всякой меры и своими нежностями так «ослепила» ее, что та оказалась не в состоянии сознательно понять это вредоносное влияние. Соответственно компенсаторная критика матери осуществлялась в сфере бессознательного.

Однажды я и сам слишком низко – и интеллектуально, и морально – оценил одну из своих пациенток. И вот во сне я увидел замок на высоком утесе. На самой верхней башне находился балкон, на котором сидела моя пациентка. Я не преминул тотчас рассказать ей этот сон; успех лечения, естественно, не заставил себя ждать.

Общеизвестно, насколько часто мы оказываемся в дураках перед теми людьми, которых несправедливо недооцениваем. Естественно, может иметь место и обратное, что, например, произошло с одним из моих друзей. Еще молодым студентом он обратился с письмом к патологу Вирхову, прося об аудиенции у «его превосходительства». Когда же, дрожа от страха, он хотел представиться тому и попытался назвать свою фамилию, то вдруг произнес: «Моя фамилия Вирхов». На это «его превосходительство», озорливо улыбаясь, сказал: «Ах, ваша фамилия тоже Вирхов?» Чувство собственной незначительности, очевидно, зашло настолько глубоко в бессознательное моего друга, что оно тут же побудило его представить себя идентичным Вирхову.

При таких личных отношениях, естественно, нет необходимости в каких-либо коллективных компенсациях. С другой стороны, фигуры, использованные бессознательным в первом случае, имеют выраженную коллективную природу: это общепризнанные герои. В этом случае есть два возможных толкования: либо младший брат моего пациента – человек, обладающий признанным и крупным авторитетом в обществе, либо пациент страдает завышенной самооценкой по отношению ко всем, а не только к своему брату. Для первого предположения нет никакого основания, а в пользу последнего говорят сами факты. Так как чрезмерное высокомерие моего пациента относилась не только к брату, но и к более широкой социальной группе, то компенсация выразилась в коллективным образе.