Чтение онлайн

Очевидно, что рассматриваемые фамильные имена Полежаев, Сопиков, Храповицкий и другие используются и не как обычные фамилии, и не как фамильные прозвища реальных людей или литературных персонажей вроде только что приведенных Сердечкина, Балалайкина и Обещалкина и не как так называемые «говорящие» (а вернее было бы сказать – «кричащие») фамилии литературных героев типа Скотинин (у Фонвизина), Вороватым и Грабилин (у Булгарина), Криворожим, Надулин, Ворышев (у В. А. Соллогуба), Дикой и Лютое (у Островского) (ведь за такими именами стоят тоже люди, хотя и вымышленные). Эти гоголевские фамилии скрывают под собой обычные нарицательные имена – названия предметов, действий и состояний. Они выступают как своего рода маски. Словесные маски. И поскольку собственные имена людей наука обозначает термином «антропоним», можно назвать эти словесные маски антропонимическими.

Совершая такие переименования, Гоголь играет словом и создает веселый словесный маскарад, опираясь на многовековые традиции русской народной смеховой культуры, которая вырабатывалась в древней карнавально-скоморошьей речи, в комическом слове шутов, гаеров ярмарочных балаганов, странствующих школяров, сказочников. Это их веселая фантазия создала хоровод ряженых, который в русской сказке ведут животные, выступающие под масками-личинами собственных имен в личных именованиях различных типов: лиса Лисавета, кот Котофей, филин Филимон Иваныч, петух Петухан Куриханыч, гусь Гаган Каганович, заяц Виляюшкин, медведь Михаил Потапович Топтыгин и многие другие. В пословицах, поговорках, присловьях и загадках также обычно шутливое замещение названий предметов и действий собственными именами, похожими на географические названия – топонимы. Ср., например, топонимически замаскированный рассказ об ударе по лицу: «Съездить кого в Харьковскую губернию, Зубцовского (Мордасовского) уезда в город Рыльск, в Рожественский приход» (Даль В. И. Пословицы русского народа). То же в позднейшей вариации: «– Не обнаруживать себя, ни немцев, ни полицаев не задевать. Помните только о своей задаче. – Ну, а если крайность? – спросил сержант. – Ну, в таком случае, – засмеялся Корбут, – вас ведь трое, значит тихонько: по Харьковской губернии, да в Мордасовский уезд, в Рыльск, а если надо, так и сразу в Могилевскую область!..» (Я Чернов. Саперы//Октябрь. 1986.№ 7. С. 174).

Способность выступать в качестве шутливо-смеховых словесных масок у разных типов собственных имен оказывается различной. Крайне ограниченны такие возможности у личных имен, маскарадное использование которых целиком определяется их звуковой близостью к тем или иным нарицательным именам (таковы приведенные выше сказочные имена животных). Иначе обстоит дело с такими собственными именами, как отчества и фамилии, а также топонимы, которые свободно образуются от любой основы. Так, фамильные суффиксы – ин (ср. Малинин), – инский (ср. Белинский), – ицкий (ср. Искрицкий), – ов (ср. Кусков), – овицкий (ср. Маловицкий), – ович (ср. Носович), – евич (ср. Межевич) и другие обслуживают все типы основ, и, следовательно, любое нарицательное имя может быть преобразовано в фамильное имя-маску Вот несколько примеров таких фамильных антропонимических масок из современной художественной литературы: «Немного успокоившись, Дашка с обидой думала: “Вот дурья башка, с ним уже и пошутить нельзя… Пусть бы попробовал, сунулся, я бы ему такого пощечинского закатила”…» (В. Сукачев. Чудной); «– Везет же людям, – …позавидовал Самогорнов. – Небось коньячишку плеснет или ромишевича…» (Е. Марченко. Год без весны); «[Командированный] Тогда зайдем ко мне. Послушали бы музыку, есть бутылочка сухаревича. Можно продегустировать…» (А. Кургатников. Ракурсы); «– А вот и наш дипломат на своем “Жигулевиче” появился…» (Огонек. 1988. № 27); «– А что со стариком? – Ракевич… И такой, что ему уже не выкарабкаться…» (Г. Семенов. Федор Терентьевич); «Когда я служил в десантных войсках, у меня друг был один. Виктор звали. Русак… Такой здоровый парень был <…> Что такое мандраж, вообще не понимал! В самой ужасной ситуации он говорил свое любимое слово: “Нормалевич”.…» (Ф. Искандер. Бармен Адгур); «– Я думал, мы до “Праги” дойдем, посидим по случаю знакомства… – Отпаданский, – сказал Шармантский. – Я жене в кино обещал…» (А. Белов. Марш на три четверти, I, 4). Ср. у В. Шукшина (о ситуации игры в шахматы): «– Так, Славка… Ты так? А мы – так! Шахович.…» (Вянет, пропадает). Или у В. Хлебникова в поэме «Зангези» – слова мыслителя в ответ на голоса его критиков: «Я такович!». Ср. также у Писемского: «В настоящее время предметом его преследования был правитель канцелярии губернатора, и он говорил, что не умрет без того, чтоб не разбить в кровь его мордасово…» (Тысяча душ, 4, V). Или у Гоголя (в связи с врачебными рекомендациями не садиться и не ложиться после обеда, а стоять на ногах): «…чтоб это было непременный закон, как послушание, наложенное на послушника, то же, что после обеда Стойкович» (Н. В. Гоголь – Н. М. Языкову, 15 февр. 1844 г.). То же с лично-предметными нарицательными именами: «Зуев сидел в кресле нога на ногу. Он говорил по телефону <…>. – Старшевич, разве я против?…» (В. Белов. Все впереди, 1, 6); «Все мы были под наблюдением. На каждого находился свой Стукачевич…» (Ю.Давыдов. Интервью // Московские новости. 1991. № 23).

Очевидно, что во всех подобных случаях фамильные суффиксы не изменяют значение трансформируемого в фамилию слова. Они лишь формально преобразуют основу, придавая ей внешний облик фамильного имени, что и позволяет таким образованиям функционировать в качестве антропонимических масок. Осознавая противоречие между антропонимической формой имени и нарицательным его содержанием (отсюда свидетельствуемая приведенными выше текстами проблема выбора между прописной и строчной буквой), читающий или слушающий пытается устранить это противоречие, вновь и вновь переходя от формы к смыслу и обратно. В этих переходах как раз и заключен комизм антропонимических масок, их игровая, смеховая сила.

Их внутренняя двойственность и противоречивость проявляются также в колебаниях по отношению к категории одушевленности-неодушевленности. Они, обозначая неодушевленные предметы и действия, должны использоваться как существительные неодушевленные. Ср. устроить скандал и – в соответствии с этим – устроить скандалевич: «Устроил же он скандалевич дома из-за того, что ему не купили розу…» (В. Шукшин. Боря). Однако, имея форму русских мужских фамилий, они могут вести себя и как существительные грамматически одушевленные: «…такого пощечинского (а не такой пощечинский) закатила». Ср. устаревшее выражение платить глазопялова (а не глазопялов) ‘пялить глаза’ – от глазопял – «праздный зевака, кто стоит выпучив глаза» (В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I. С. 354) – у писателя второй половины XVIII и начала XIX века А. Т. Болотова: «…и как не было никого, с кем бы можно было мне заняться разговорами, то принужден был я, по пословице говоря, только “платить Глазопялова”.…» (Жизнь и приключения Андрея Болотова, XXIV).

Потенциальная грамматическая одушевленность антропонимических масок таит в себе возможности дальнейшего образного раз-вития и усиления заложенного в них игрового, комического начала. Осуществляется это путем персонификации, когда за пустой фамилией-маской возникает вымышленный образ того или иного лица. Простейшим приемом оказывается здесь осложнение антропонимической маски титульным именем или показателем чина и сословной принадлежности. Так чай превращается в адмирала Чаинского: «– Ну так пойдем поговорим. В двадцать минут, во-первых, успею вздушить адмирала Чаинского.…» (Ф. М. Достоевский. Униженные и оскорбленные, 2, V), а кукушка становится генералом Кукушкиным, в лесные владения которого бежали сибирские каторжане: «Идти на вести к генералу Кукушкину» (В. И. Даль. Толковый словарь великорусского языка. Т. II. С. 214). Ср. развернутые описания этого преобразования: «Я припоминаю какую-то песню о том, как ведут наказывать молодого рекрута за то, что он бежал с часов, и он говорит: “Братцы, не я виноват – это птица виновата, она все кричала и свела меня в родимую сторону”. Эта птица была, конечно, кукушка. Какая другая не устанет тянуть вас за сердце так упорно, так неотвязно? <…> Невозможность ослушаться этого настойчивого призыва кукушки придала ей во мнении русского человека <…> генеральский чин. Быть в бегах – у солдата называется состоять на вестях у генерала Кукушкина.…» (М. Михайлов. Кукушка, 1862); «– Вы, барин, про генерала Кукушкина слыхали? – Нет, не слыхал. – Бродяжий генерал… По лесу кричит: ку-ку, ку-ку… Крикнет весной, у бродяги сердце горит… Последний раз втроем из Акатуя бежали. Одного часовой застрелил, другого поймали… А я все-таки к генералу Кукушкину явился в тайгу… Все одно как к начальству… Здравия желаю, ваше превосходительство… Веришь ли, барин. Один раз на поселение вышел. С поселенкой слюбился. Одну весну рука-ми за нее хватался, на другую не выдержал, сбежал… Пришел в тайгу и думаю: ну, генерал Кукушкин! Не слуга я тебе… А все-таки остался на своей линии…» (В. Г. Короленко. По пути, 1885).

Теперь остается только поместить такое вымышленное лицо в вымышленную же или реальную жизненную обстановку, наделить его определенными признаками внешности, чертами характера, особенностями поведения, и тогда рядом с Гоголем, как мы это видели в его письме к Языкову, окажутся его несуществующие знакомые, живущие за границей русские дворяне, помещики Ходаковский, Тепляков (Допекаев), Пыляков (или Пылинский), Полежаев, Сопите и Храповицкий.

Двое последних еще раньше сопутствовали Гоголю в его поездке по Германии. 27 сентября 1841 года он писал Н. М. Языкову: «Достигли мы Дрездена благополучно. Выехавши из Ганау, мы на второй станции подсадили к себе в коляску двух наших земляков, русских помещиков, Сопикова и Храповицкого, и провели с ними время до зари».

В поэме «Мертвые души» (гл. 9) Гоголь сам объяснил генеалогию этих своих знакомцев и всей их честной компании: «Вылезли из нор все тюрюки и байбаки… Все те, которые прекратили давно уже всякие знакомства и знались только, как выражаются, с помещика-ми Завалишиным да Полежаевым (знаменитые термины, произведенные от глаголов “полежать” и “завалиться”, которые в большом ходу у нас на Руси, все равно как фраза: заехать к Сопикову и Храповицкому, означающая всякие мертвецкие сны на боку, на спине и во всех иных положениях, с захрапами, носовыми свистами и прочими принадлежностями)…».

Нельзя не заметить, как настойчиво подчеркивает Гоголь привычность, общеизвестность образов Завалишина и Полежаева, Сопикова, Храповицкого, их общерусское распространение. Это «знаменитые термины», которые «в большом ходу у нас на Руси». Несомненно, что они вошли в поговорку еще до Гоголя (он сопровождает их оборотом «как выражаются») и, подкрепленные его могучим авторитетом, продолжали употребляться и в последующие десятилетия, сохраняя всю свою жизненность и актуальность в захолустной России, скованной обломовским сном. Развивая гоголевскую традицию, их обличительной силой воспользовался Салтыков-Щедрин, с презрением писавший о людях, которые «…давным-давно отказались от всякой общественной деятельности и не прекратили дружественных сношений только с самыми ближайшими соседями: Сопиковым ж Храповицким» (Об ответственности мировых посредников).

Из дружной четверки этих сонных байбаков, бывших в русской дворянско-помещичьей культуре XVIII–XIX веков столь популярными, наиболее жизнеспособным оказался Храповицкий, имя которого продолжало употребляться в достаточно разнообразных контекстах. К нему можно было отправиться, можно было зайти или заехать отдать визит, с ним интересно было поговорить или перекинуться несколькими фразами… Ср.: «– Ну, – скажет, вставая, князь Алексей Юрьич, – бог напитал, никто не видал, а кто видел, тот не обидел. Не пора ль, господа, к Храповицкому?» (П. И. Мельников-Печерский. Старые годы); «– Ну, брат-казначей, ты уж и расплачивайся за меня, а я пойду на сеновал с Храповицким поговорить!» (М. Е. Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы). Ср. еще: «…пошел за ширмы спать, или отдать визит пану Храповицкому…» (Н. А. Некрасов. Без вести пропавший пиит).

Сегодня такое словоупотребление уже не встречается. Начиная со второй половины XIX века эта четверка мифических покровителей русской сонной одури стала бытовать в серии поговорок с именем Храповицкого, из которых до наших дней дожила лишь одна – в виде застывшего фразеологического оборота задать (задавать) храповицкого. В такой форме его отмечают все словари современного литературного языка, сопровождая иллюстрациями из текстов А. Сухово-Кобылина, П. Боборыкина, А. Чехова, а также ряда советских писателей. Фразеологизм этот выступает сейчас наряду с выражением задать (задавать) храпака (это два варианта одного фразеологизма), и фамильное имя в его составе оказывается всего лишь пустой антропонимической маской, потерявшей былое образное содержание. Впрочем, и в этом своем качестве – в силу привычности и стертости – имя Храповицкого уже почти не воспринимается. Неслучайно, что «Толковый словарь русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова (в отличие от всех других словарей) квалифицирует имя Храповицкого как застывшую форму не существительного, а прилагательного.