Чтение онлайн

Если приглядеться, то за этой фразой скрыт все тот же спор с Сеченовым, который в 1863 году в своей основополагающей работе "Рефлексы головного мозга" заявил: "Все бесконечное разнообразие внешних проявлений мозговой деятельности сводится окончательно к одному лишь явлению – мышечному движению" [28]. Не такое уж и неуязвимое заявление, но если понимать под "мозговой деятельностью" мышление, то оно очень близко к истине. Но вот исчерпывается ли мышлением все многообразие того, что попадает у Сеченова под определение "мозговой деятельности"? Могу сразу сказать, что учившие меня старики не согласились бы с этим однозначно, и мы еще к этому вернемся когда-нибудь. Вот так же и Кавелин в приведенной цитате, да и во всей этой работе, которую историки психологии считают целиком направленной против теории Сеченова [см. 29], пытается показать "пути за" эту категоричную однозначность психофизиологии.

Еще раз повторю: к сожалению, "прогрессивная" русская общественность приняла в том споре сторону Сеченова. Из крупных научных авторитетов той поры, пожалуй, можно помянуть еще профессора Челпанова, который был близок к взглядам Кавелина. Да небольшую научную периферию, которая как-то незаметно сходит на нет к концу столетия. В итоге этнопсихология так и не развилась в России, хотя родилась на полтора десятилетия раньше, чем в Германии, где ее зачинателями были Лацариус, Штейнталь и Вундт [30].

Правда, с 1916 года в Московском университете Густав Густавович Шпет читает даже специальный курс этнопсихологии. Результатом его трудов явится в 1926 году "Введение в этническую психологию" [31]. Но ее вряд ли можно хоть в какой-то мере считать продолжением Надеждинско-Кавелинского направления, хотя сам Шпет как феноменолог и очень к нему близок. Во "Введении" Шпет, скорее, дал начало совсем новому научному направлению в психологии, которое и является преобладающим в современной русской науке. Его этнопсихология – это психология межэтническая. Предшествующее же направление я бы назвал психологией этнографической. Межэтническая психология рождается в условиях социалистического режима под давлением "социального запроса" на создание инструментов регулирования межэтнических взаимоотношений. Кавелинское же направление вело к изучению собственных знаний народа о психологии, к психологии неосознаваемой, так называемой, "наивной психологии" [1], хранящейся в языке народа, в его истории и культуре. Только в последние десятилетия в мире появился интерес и какое-то понимание этого явления [см. напр. 32]. Потребовалось больше века, чтобы идеи Кавелина стали современными.

Как ни странно, но я бы посчитал продолжателем той же линии, что вел в психологии Кавелин, не Шпета, а швейцарца Юнга, работавшего в одно время со Шпетом. В тридцать четвертом году он публикует работу "Об архетипах коллективного бессознательного", где заявляет: "…душа содержит в себе все те образы, из которых ведут свое происхождение мифы" и "благодаря тысячелетним усилиям человеческого духа эти образы уложены во всеохватывающую систему мироупорядочивающих мыслей" [33, с. 100-101]. Для меня это прямое развитие идей Кавелина. И более того, очень многое у Юнга поразительно совпадает с тем, что говорили мне простые русские старики. Но об этом надо рассказывать особо.

Можно, конечно, упомянуть еще немало имен людей науки и искусства, кто близок лично мне или подтверждает, как мне кажется, психологическую теорию Тропы своими поисками. По крайней мере, приведенная выше цитата из Кавелинских "Задач" может рассматриваться и как задача создания науки интерпретации знаков культуры, то есть значений и смыслов, что воплощено в современной семиотике и этнолингвистике. Но лучше продолжить этот разговор в специальной статье. В этой же статье я бы хотел поразмышлять с точки зрения этнопсихологии о главном, на мой взгляд, для науки: языке, предмете и методе.

Надеждин писал в своем докладе РГО 1846 года: "До сих пор всеми усилиями и трудами этнографов не открыто другого вернейшего и удобнейшего средства различать и обозначать "народы", как по их "языку".

Это всеми признанная, непреложная истина, что ;'слово" вообще, будучи не чем иным, как мыслью, воплощаемой в звуках, выражает собой сущность "природы человеческой", которая сама есть не что иное, как воплощение духа в веществе; от того понятие "человека" всегда и везде считается совершенно равнозначащим понятию "существа словесного". ‹.„› Можно посему сказать наверное, что "язык народа" как был, так и останется навсегда – главным залогом и главным признаком "народности", следовательно – главным предметом, призывающим на себя внимание этнографов" [26, с. 110-111].

Возможно, что это утверждение уже устарело и может быть оспорено с каких-то позиций. Однако и недооценивать его нельзя, хотя бы по тому, как активно развивались за последние десятилетия лингвистические дисциплины типа этнолингвистики, теории машинного перевода, семиотики, интегрального описания языка и другие. Можно, пожалуй, считать, что языковедческий подход снова лидерствует в науках о человеке. Однако меня интересует лишь язык науки психологии, науки о душе.

Последнее время в России снова появился интерес к этнопсихологии. За последнее время вышло несколько работ – авторских и научных коллективов – посвященных этой "научной дисциплине". Я осознанно беру выражение "научная дисциплина" в кавычки, потому что оно, на мой взгляд, предельно сжато и предельно наглядно показывает язык психологической науки. Я бы назвал его "язык-кентавр". Посмотрите, как определяет предмет этнопсихологии доктор психологических наук Ю. П. Платонов во "Введении в этническую психологию": "Предмет этнической психологии в его социально-психологическом аспекте составляют этнические стереотипы, диспозиции и экспектации взаимодействующих субъектов, которые и выступают этническими детерминантами человеческого поведения" [34].

Хочу сразу оговориться, что это пособие было одним из лучших на момент выпуска, и Платонову удалось собрать целый научный коллектив для работы над ним. Однако, после выхода пособия в свет, коллектив распался. Независимо от объективных причин, мы можем усмотреть определенные психологические предпосылки к этому уже в самом определении исследуемого предмета. Для этого достаточно задаться вопросом: а что хотят авторы такого текста?

Вполне можно заявить, что этническая психология в частности и психология вообще еще не определились со своим предметом. Все попытки определения не совпадают с самоназванием. Ставя в одном предложении: "Психология есть то-то…" – психологи, по сути, заявляют: "Наука о душе есть не наука о душе". Следовательно, не изучение души (что бы под этим ни понималось) является основной задачей. Тогда что?

Кстати, русский язык плохо принимает и само выражение "психология", как только оно перестает быть термином. "Наука о душе" не звучит в русском, хотя легко и естественно принимает сходные сочетания, типа наука побеждать или наука мышления.

Полтораста лет психология всерьез сражается за то, чтобы занять место равной среди других наук. Это место равного есть место в обществе, свое место, со всеми вытекающими из этого последствиями. Место в обществе, в первую очередь, всегда достойное место! А у человека, занимающего достойное место, всегда имеется один отличительный признак, показывающий всем его место в обществе и их место относительно него – признак этот называется мундир, форменный мундир в соответствии с табелем о рангах. Мундиром русского аристократа конца восемнадцатого начала девятнадцатого веков был французский язык, который был его главным отличительным признаком от плебса, то есть русского народа. Одежду можно украсть или присвоить, как и трон, но языком надо владеть. В присутствии говорящих на языке аристократии остальные сразу осознают свое место и их место в обществе.

Вот в этом, пожалуй, и скрыт ответ на вопрос о целях, правящих большинством психологов при написании их работ тем языком, который считается языком "научной психологии". Занять достойное место…

В народной культуре, как и в науке, все повторяемо. Это дает основание для вопроса: не является ли цикличность народной жизни, праздников, труда, своего рода признаком "научности" той "психологической теории", которая лежала в основе устроения этой жизни? "Научность" в этом случае означает определенную равноценность народного мировоззрения современной науке с каких-то точек зрения, в частности, с точки зрения повторяемости результата, предсказуемости, нацеленности на решение жизненных задач. Конечно, подобная "психологическая теория" не имеет автора, в то время как наука глубоко личностна, однако, анонимность не есть признак неистинности. Эту теорию мы можем назвать по-русски Мировоззрением, что означает "способ видеть мир". Что это такое – вопрос долгих исследований, но сразу можно сказать, что народное мировоззрение – самый мощный из психологических инструментов выживания в земных условиях, находящийся в распоряжении как непсихологов, так и психологов. И выражается оно, в первую очередь, в языке. И именно в языке мы видим наибольшее расхождение современной психологии со своей материнской средой.

И тут надо честно признать, что это именно наука, психологическая наука, молодая и заносчивая, как ее творцы, вроде Сеченова и Павлова, не успев родиться, принялась создавать свой язык внутри русского языка, даже не попытавшись присмотреться к нему, поискать, нет ли в русском языке уже готового подъязыка, так называемой "наивной" или народной психологии. Что в итоге? Создан язык для своих, язык свойства. Но между тобой, как русскоязычным человеком, живущим в мировоззрении, вросшем в тебя с детства в соответствии с тем способом, каким видят мир русские, и миром, который исследуется, встал дополнительный инструмент – "научный язык", на который увиденное надо дополнительно переводить. Это при всей-то сложности мира!