Чтение онлайн

приблизительно по следующей схеме:

1 Генералу Алексееву - гражданское управление, внешние сношения и финансы.

2. Генералу Корнилову - власть военная.

3. Генералу Каледину - управление Донской областью.

4. Верховная власть - триумвират. Он разрешает все вопрос" государственного значения, причем в заседаниях председательствует тот из триумвиров, чьего ведения вопрос обсуждается.

Моя записка, прочтенная в конспиративной квартире профессора К.-ва совещанию генералов[ [136] ] была одобрена и, проредактированная затем начальником штаба армии, генералом Лукомским, подписана триумвирами и послана Московскому центру с одним из возвращавшихся делегатов.

Если этот документ попадает когда-нибудь в руки государствоведа, то для сведения его сообщаю: это не было упражнением в области государственно-правовых форм власти, а исключительно психологическим средством, вполне достигшим цели. В то время и при той необыкновенно сложной обстановке, в которой жили Дон и Армия, формы несуществующей фактически государственной власти временно были совершенно безразличны. Единственно, что было тогда важно и нужно - создать мощную вооруженную силу, чтобы этим путем остановить потоп, заливающий нас с севера. С восстановлением этой силы пришла бы и власть.

В таких же муках рождался "Совет". По определению главного инициатора этого учреждения Федорова, задачи Совета заключались в "организации хозяйственной части армии, сношениях с иностранцами и возникшими на казачьих землях местными правительствами и с русской общественностью"; наконец, в "подготовке аппарата управления по мере продвижения вперед Добровольческой армии".

В состав Совета от русской общественности вошли московские делегаты Федоров, Белецкий, позднее Струве и кн. Г. Трубецкой; персонально П. Милюков.

Первое затруднение при образовании Совета встречено было со стороны "Донского экономического совещания", возникшего еще в половине ноября, возглавляемого к.

д.-том Н. Парамоновым и состоявшего из донских и пришлых общественных деятелей.

"Экономическое совещание" при донском атамане и правительстве играло до некоторой степени тождественную роль той, которая намечалась Совету. Явилось поэтому не прикрытое соревнование в вопросе о приоритете в освободительном движении донского казачества и добровольчества и, сообразно с этим, Экономического совещания и Совета... Вопрос, впрочем, был скоро улажен вмешательством Каледина и М. Богаевскаго: Совет был признан, и в состав его вошли Парамонов и М. Богаевский.

За кулисами продолжалась работа Савинкова. Первоначально он стремился во что бы то ни стало связать свое имя с именем Алексеева, возглавить вместе с ним организацию и обратиться с совместным воззванием к стране. Эта комбинация не удалась. Корнилов в первые дни после своего приезда не хотел и слышать имени Савинкова. Но вскоре Савинков добился свидания с Корниловым. Начались длительные переговоры между генералами Алексеевым, Корниловым с одной стороны и Савинковым с другой, в которых приняли участие, как посредники, Милюков и Федоров. Савинков доказывал, что "отмежевание от демократии составляет политическую ошибку", что в состав Совета необходимо включить представителей демократии в лице его Савинкова и группы его политических друзей, что такой состав Совета снимет с него обвинение в скрытой реакционности и привлечет на его сторону солдат и казачество; он утверждал кстати, что в его распоряжении имеется в Ростове значительный контингент революционной демократии, которая хлынет в ряды Добровольческой армии...

Все три генерала относились отрицательно к Савинкову. Но Каледин считал, что "без этой уступки демократии ему не удастся обеспечить пребывание на Дону Добровольческой армии", Алексеев уступал перед этими доводами, а Корнилова смущала возможность упрека в том, что он препятствует участию Савинкова в организации по мотивам личным, восходящим ко времени августовского выступления.

На одном из военных совещаний генерал Алексеев предъявил ультимативный запрос Савинкова относительно принятия его условий. Конечным сроком для ответа Савинков назначал 4 ч. дня (было 2), после чего оставлял за собой "свободу действий".

Члены триумвирата долго обсуждали это странное обращение; Лукомский, Романовский и я не принимали участия в их разговоре. Наконец, я выразил изумление, что уходит время на обсуждение более чем смелого требования лица, представляющего только себя лично и уже один раз сыгравшего отрицательную роль в корниловском выступлении.

Условия, однако, были приняты на том основании, что не стоит наживать врага... В состав Совета вошли четыре социалиста - Б. Савинков и указанные им лица: бывший комиссар 8-й армии Вендзягольский, донской демагог Агеев и председатель крестьянского съезда, бывший ссыльный и эмигрант Мазуренко.

От предложения Корнилова, сделанного мне, вступить в состав Совета я отказался.

Участие Савинкова и его группы не дало армии ни одного солдата, ни одного рубля и не вернуло на стезю государственности ни одного донского казака; вызвало лишь недоумение в офицерской среде.

В силу общих неблагоприятных условий и отсутствия подлежащей управлению территории, деятельность Совета имела самодовлеющий характер и в жизни армии не отражалась вовсе. К тому же в недрах самого учреждения создались совершенно ненормальные отношения, о которых один из членов Совета пишет:

"Оба течения, правое и левое, держались обособленно. Савинков внушал к себе недоверие со стороны правых и чувствовал это. Когда он что-нибудь предлагал, все настораживались и старались отклонить его предложение. Но эта конструкция была поневоле слабой, потому что редко кто из нас вносил в свою очередь другое предложение".

Впрочем Совет просуществовал всего лишь недели 2 - 3 и в середине января, с переездом штаба армии в Ростов фактически прекратил свою деятельность.

Часть членов его разъехалась. Савинков взял на себя поручение "войти в сношение с некоторыми известными демократическими деятелями" и отбыл в Москву.

Удостоверение за подписью Алексеева открывало ему новые возможности. Его именем он начал собирать офицерство, распыляя наши силы, и организовывать восстания, которые были скоро и кроваво подавлены большевиками.

Вендзягольский уехал в Киев - для связи с Юго-западным фронтом, отчасти с поляками и чехо-словаками и вскоре обратился к армии с воззванием, начинавшимся такими неожиданными словами: "от имени последнего русского правительства - национального и неизменнического, сверженного в октябре большевиками, я, военный комиссар 8 армии объявляю"... Вряд ли можно было найти более одиозные к тому времени в военной среде понятия, как "Временное правительство" и "комиссар", чтобы их авторитетом побудить офицеров и солдат ехать на Дон...

Главный вопрос, от которого зависело само существование армии денежный, оставался по-прежнему неразрешенным.

Денежная Москва ограничилась "горячим сочувствием" и обещаниями отдать "все" на спасение Родины. "Все" выразилось в сумме около 800 тысяч рублей, присланных в два приема; и дальше этого Москва не пошла; впоследствии, по мере утверждения советской власти и захвата ею средств буржуазии, неограниченные ранее финансовые возможности последней значительно сократились.

Повторилось опять то явление, которое имело место в дни корниловского выступления. И генералы Алексеев и Корнилов с полным основанием обращались с суровым осуждением к Московскому центру, в лице его делегатов.