Чтение онлайн

Наконец шофер запустил руку в свои густо напомаженные волосы, оставив на них последнее жирное пятно, отпустил сцепление, и мы тихо двинулись по дороге через топкую равнину. Насколько я помнил, Фоссальта, наша цель, была городком с четкой планировкой, в котором отказывались жить даже крысы. Целый год его накрывал минометный огонь, а в моменты затишья австрийцы рушили там все, что, на их взгляд, можно было разрушить. Во время военных действий Фоссальта стала одним из первых плацдармов, захваченных австрийцем на венецианском берегу Пьяве, и одним из последних мест, откуда его выбили, а затем преследовали победители. Несметное число людей погибло на покрытых булыжниками и руинами улицах — всех поголовно выкурили из подвалов огнеметами «фламменверфер».

Мы оставили машину и отправились на прогулку. Все больное, трагическое достоинство разрушенного города осталось в прошлом. Его сменил ряд новых, тошнотворно-щеголеватых домов, выкрашенных в яркие голубые, красные и желтые цвета. Я был в Фоссальте раз пятьдесят — и не узнал ее. Хуже всего оказалась новая оштукатуренная церковь. Если присмотреться, на чахлых деревцах можно было заметить сломы и надрезы, но случайный прохожий, не знающий, что здесь творилось, не смог бы понять, что их покалечило. Все вокруг выглядело чрезмерно зеленым и процветающим.

Я поднялся по травяному склону и остановился, осматривая просевшую дорогу с выходящими к Пьяве землянками и каждый спуск к синей реке. Пьяве настолько же синяя, насколько Дунай — коричневый. За рекой стояли два новеньких дома с грудами булыжников — точно на месте австрийских оборонительных рубежей.

Я попытался отыскать какие-нибудь следы старых траншей, чтобы показать жене, но везде были только гладкие зеленые склоны. В мотке толстой проволоки, усеянной шипами, мы нашли ржавый обломок мины. Судя по ровным краям чугунного осколка, это был химический снаряд. Вот и все, что осталось от фронта.

На обратном пути к машине мы беседовали, как замечательно, что Фоссальту отстроили, и как, должно быть, радовались семьи, получив обратно свои дома. Вспомнили и о нашей гордости итальянцами, когда они без единого слова восстановили свои разоренные земли, пока другие народы делали из разрушенных городов достопримечательности и выбивали с их помощью репарации. Мы сказали все, что полагается говорить порядочным людям, — и замолчали. Добавить было нечего. Стало очень грустно.

Отстроенный город куда печальнее, чем разоренный. Люди не получили обратно свои дома. Они получили новые дома. Дом, в котором они играли детьми, комната, в которой, приглушив свет, занимались любовью, камин, у которого они сидели, церковь, в которой венчались, комната, в которой умер их ребенок — ничего этого больше не было. Опустошенная в войну деревня обладает особым достоинством, будто она умерла ради чего-то. Она умерла ради чего-то, и лучше бы этому чему-то сохраниться. Все было частью великой жертвы — а теперь засквозило новой, уродливой пустотой. Все стало таким, каким было, только немного хуже.

Мы прошли по улице, на которой убили моего хорошего друга, мимо уродливых домов прямо к машине, чей хозяин никогда не обзавелся бы машиной, если бы не война. Похоже, затея провалилась. Я попытался воскресить для жены хоть что-то — и потерпел полный провал. Прошлое было таким же мертвым, как сломанная граммофонная пластинка «Виктрола». Погоня за вчерашним днем — погоня за призраком, и если вам нужны доказательства, возвращайтесь на свой старый фронт.

Еженедельник «Торонто стар»

27 октября 1923

Каждый год в первые две недели июля в белых стенах города Памплона, что находится в горах Наварры, под палящим солнцем проходит мировой чемпионат по корриде — бою быков.

Любители корриды наводняют город. Цены в гостиницах удваиваются, но все равно все номера заняты. Занят каждый столик кофеен под сводчатыми арками главной площади — Plaza de la Constitucion, и высокие андалузские сомбреро отцов-пилигримов соседствуют с соломенными мадридскими шляпами и с плоскими голубыми шапками коренных или наваррских басков.

В толпе можно увидеть удивительных красавиц — эффектные, с наброшенными на плечи яркими платками, темнокожие, темноглазые, с черными кружевными шарфами на головах, они идут вместе со своими кавалерами; толпа эта с утра до ночи течет по узким проходам по обе стороны от столиков, стоящих в тени сводчатых арок среди палящего солнца на атыми арками главной площади — . День и ночь на улицах танцуют. Ленты крестьян, одетых в голубые рубашки, развеваются и кружатся в старинном танце басков среди барабанов, флейт и разных дудочек. А ночью город пульсирует от звуков больших барабанов, и все танцуют на огромном открытом пространстве площади.

Мы прибыли в Памплону ночью. На улицах текли реки танцующих людей. Музыка грохотала и гремела. На большой площади запускали фейерверки. Все другие карнавалы, которые я видел, просто меркли по сравнению с этим. Ракета над нашими головами взорвалась ослепительной вспышкой, и ее остатки, кувыркаясь в воздухе, прошелестели вниз. Щелкающие пальцами танцоры, пробегая сквозь толпу, наткнулись на нас, когда мы только-только стащили сумки с автобусной стоянки. В конце концов я сумел донести сумки через толпу к гостинице.

Мы заказали комнаты еще за две недели — и писали, и телеграфировали. Но все равно мест не было. Нам предложили лишь комнатку с одной кроватью, где проходила труба от кухонной вытяжки, за целых семь долларов с человека. Последовала долгая перебранка с хозяйкой гостиницы, индианкой, стоявшей у стойки руки в боки с выражением полного спокойствия на широком лице, которая объясняла нам на смеси французского и испано-баскского, что за эти десять дней ей нужно заработать на весь год. Люди приходят, люди платят — столько, сколько она им скажет. Она может предложить комнату получше, за десять долларов с человека. Мы ответили, что тогда пойдем спать на улице со свиньями. Она согласилась, что это вполне возможно. Мы пояснили, что это лучше, чем ночевать в такой гостинице. Все в очень дружелюбном тоне. Хозяйка задумалась. Мы по-прежнему стояли на месте. Миссис Хемингуэй присела на рюкзак.

— Я могу дать вам комнату в доме в городе. А перекусить можете здесь, — предложила наконец хозяйка.

— За сколько?

— Пять долларов.

Мы отправились сквозь узкие, темные, обезумевшие карнавальные улицы. Мальчик нес наши сумки. Это был старый дом в испанском стиле со стенами толстыми, как крепостные; комната была большой и красивой. Прохладная, приятная, с красной плиткой на полу и большими, удобными кроватями в алькове. Из окна было видно железную решетку забора и улицу. В общем, мы удобно устроились.

А внизу, на улицах, всю ночь звучала долгая, дикая музыка. Несколько раз за ночь, когда начинался дикий грохот барабанов, я вставал с постели и шел по плиточному полу на балкон. Но картина каждый раз была одна и та же: люди в голубых рубашках и без шляп плыли и кружились в диком фантастическом танце по улицам, а перед ними несся грохот барабанов и пронзительный голос флейт.

С наступлением дня музыка словно взорвалась. Она действительно стала военной. Миссис уже встала, оделась и смотрела в окно.