Чтение онлайн

Неудивительно, что в рамках новой политэкономии возникло направление, которое отказывается от априорной методологической парадигмы и пытается определять характер институциональных структур эмпирически [Ragin, 2000]. При этом возникает необходимость отслеживать наличие или отсутствие тех или иных ценностных институций, специфическое сочетание которых порождает уникальную структурную целостность, так как в ряде случаев ценностные характеристики составляют целостный комплекс, в каких-то случаях они встречаются редко, а иногда вообще отсутствуют.

Еще один недостаток дуалистического моделирующего подхода к капитализму состоит в том, что данный анализ, по сути дела, не схватывает логику работы конкретных фирм, занимающихся инновационной деятельностью. Проводя инновационные разработки, любая компания одновременно нуждается в разработке продукции с минимальными нововведениями, чтобы сохранить свои позиции на рынке до тех пор, пока наступит отдача от радикальных новых разработок. Однако согласно дуалистической неоклассической модели, подобная стратегия невозможна в странах ЛРЭ, так как постепенные инновации здесь ведут к неизбежному аутсайдерству. Таким образом, парадоксальность ситуации состоит в том, что неоклассические исследования в рамках новой политэкономии опирались на пафос отказа от макроэкономического моделирования в пользу исследования конкретных акторов, однако в итоге получилось, что конкретные компании лишены возможности действовать вне рамок национального макроэкономического контекста.

Еще одним выводом сторонников дуалистической модели современного капитализма является утверждение о принципиально более эффективном корпоративном управлении в странах ЛРЭ по сравнению со странами КРЭ. Причина этого видится в том, что в либеральных рыночных экономиках управленческая власть сосредоточена в руках исполнительного директора, который ориентирован на максимизацию акционерной стоимости компании, нанимающей работников для выполнения конкретных заданий, что лишает работников возможности влиять на акционерную стоимость фирмы. Однако подобный подход игнорирует принципиальное различие между фирмой как организацией и фирмой как рыночным актором. Некорректно сравнивать преимущество фирмы как рыночного игрока и фирмы как организации. Это не разный тип фирм, это разный способ их анализа. Иными словами, проводить подобное сравнение – все равно, что сравнивать красное и сладкое. Трактовка фирмы как организации – качественно более высокий уровень анализа по сравнению с чисто рыночным толкованием деятельности фирмы в логике максимизации прибыли.

В реальности фирмы крайне разнообразны по типу организационных систем, по регулированию внутренних трудовых отношений, по внутренней корпоративной культуре, поэтому не совсем продуктивно видеть в фирмах только место столкновения рыночных интересов. Компания, которая разрабатывает собственный подход к работе среди своих сотрудников и рассматривает данный подход как свое конкурентное преимущество, не может придерживаться чисто ситуативной (проектной) кадровой политики. Привлечение персонала к процессу достижения корпоративных целей требует определенных взаимных обязательств. Стратегия ситуативного найма в принципе не способна к осуществлению подобной корпоративной политики. Данное фундаментальное различие корпоративной стратегии не является иллюстрацией различий между моделями ЛРЭ и КРЭ. Обе корпоративные стратегии можно отследить как в Соединенных Штатах Америки, так и в Германии.

Недостаточное внимание к фирме как организации в рамках неоклассической политэкономии можно трактовать не как методологический изъян, а как результат несовместимости различных «политико-экономических идеологий». Поэтому противопоставление фирмы как рыночного игрока и фирмы как организации скорее имеет ценностный идеологический подтекст, нежели отражает реальное типологическое различие в организации коллективной экономической деятельности. В рамках конкретного анализа сторонники неоклассической экономики, конечно же, признают необходимость иерархического устройства корпораций для решения проблем, которые не могут быть решены в рамках рыночного механизма [Varieties of Capitalism, 2001, p. 9], но на уровне концептуальных обобщений это признание уже не учитывается. Конечно, в рамках построения идеально-типических конструкций концептуальная логика довлеет над эмпирическим многообразием. Однако идеальные типы создаются для разработки теоретической гипотезы, которая потом подвергается эмпирической проверке. Неоклассические же типы современного капитализма были выделены вне рамок такого дедуктивного подхода. Создатели моделей ЛРЭ и КРЭ провозглашают свою приверженность первичности эмпирического материала. Последний же в обобщенном виде свидетельствует об очевидном преимуществе модели ЛРЭ перед КРЭ. Но при более внимательном рассмотрении можно обнаружить, что механизм отбора и анализа эмпирического материала и сами критерии успеха имеют очевидный ценностно-политический оттенок. Образно говоря, сторонники неоклассической политэкономии заранее были идеологически убеждены в преимуществах рыночной экономики США, что «подтвердили» эмпирическими данными.

Подобная политико-экономическая идеологизированность ведет к тому, что неоклассические сторонники дуалистической картины современного капитализма не видят существенной проблемы в том, что страны, включенные в тип КРЭ, крайне разнообразны по своему политико-экономическому институциональному устройству. Это разнообразие фиксируется, но почему-то в нем не видят теоретической проблемы. Так, в рамках КРЭ выделяется Германия как экономика, основанная на «промышленной координации», и Япония с Южной Кореей как экономики, ориентированные на «групповую координацию» [Ibid., р. 34].

Помимо этого обнаруживается «средиземноморская группа» (Франция, Италия, Испания, Португалия, Греция и Турция) как страны постаграрного развития со значительной ролью государства в вопросах экономической стратегии [Ibid., р. 35]. Однако такая трактовка не видит принципиального различия во влиянии государства на экономику, например, во Франции и Греции, что выглядит почти курьезно. Кроме того, «средиземноморская группа» обнаруживает черты как ЛРЭ, так и КРЭ, что позволяет некоторым исследователям рассматривать типы ЛРЭ и КРЭ как теоретические рамки анализа для исследования конкретного положения данных стран. Но другие авторы уверенно относят эти страны к координированным рыночным экономикам [Ibid., р. 71–103]. Такое разнообразие, тем не менее, не смущает сторонников дуалистического видения капитализма, для них основной критерий классификации – сходство или отличие того или иного политико-экономического механизма от «рыночного образца» США [90] .

Как мы видим, дуалистическое видение современного капитализма очевидно отягощено идеологическими оценочными тенденциями, поэтому неудивительно, что в рамках новой политэкономии постоянно предпринимаются попытки выделить более чем два типа экономико-политического устройства. Особенно это относится к исследованиям европейских стран. Существует подход, выделяющий три модели европейского капитализма: «рыночная» (очень похожая на модель ЛРЭ), «регулируемая» (со стимулирующей ролью государства, побуждающего экономических акторов к кооперации, что очень близко к КРЭ) и государственная (государственное вмешательство в экономику по типу Франции) [91] . Последняя модель выделяется во многом как исторический прецедент, который имел место во Франции со времен Шарля де Голля, но на текущий момент отошел в прошлое. Данная модель во многом является указанием на потенциал государственного вмешательства в рыночную экономику, который может быть актуализирован при определенном стечении обстоятельств. При этом, если брать не общегосударственный, а отраслевой масштаб анализа, то данная модель вполне адекватно может описать роль государства в США по отношению к ВПК.

Три указанные модели капитализма различаются не только структурно, они проявляют разную «чувствительность» к переменам, вызванным процессами глобализации и европеизации [Schmidt, 2002]. Это позволяет предположить, что развитие европейских моделей капитализма вряд ли пойдет по пути простой конвергенции. Даже в условиях очевидного сближения и унификации различные европейские правительства находят разные способы адаптации к новым условиям. Если и можно выделить какую-то общую тенденцию для развития политико-экономической ситуации в Европе, то это смягчение характерных черт той или иной модели развития через заимствование элементов из других моделей. На пути подобной диверсификации возможно появление интересных парадоксов: в Великобритании, где модель экономики крайне неустойчива, правительство во многом было вынуждено смириться с давлением глобализации. И как результат: на данный момент Великобритания лучше подготовлена к глобализационным тенденциям, чем Германия, которая благодаря силе своей экономики могла долгое время сдерживать «натиск» глобализации.

Помимо этого необходимо отметить, что при выделении трех типов европейского капитализма следует уделять принципиальное внимание значению политических дискурсов, которые способствуют формированию определенных представлений того или иного общества по поводу приспособления к меняющемуся миру вообще и к экономической ситуации в частности. С этой точки зрения в Европе можно выделить «коммуникативную» и «координирующую» формы дискурса. Первая характерна для более централизованных систем управления (например, Великобритания и Франция), которые нацелены на информирование граждан о том, что нужно делать. Вторая типична для Германии, где основное внимание уделяется достижению консенсуса между мощными акторами, которые не могут находиться под центральным правительственным контролем. Все это предполагает значительную вариативность и недетерминированность действий ключевых акторов (особенно политических), что очевидно идет вразрез с работами по теории рационального выбора, посвященными вопросам интернациональной политической экономии. В последних наблюдается довольно необычная тенденция деполитизированного изучения политики, которое пытается смоделировать различные национальные интересы простым фиксированием устойчивых предпочтений. Однако подобный подход совершенно не может объяснить, например, почему Великобритания быстрее всех воспринимала инициативы по поводу единого европейского рынка и медленнее всех откликалась на процесс внедрения единой европейской валюты. Эти процессы поддаются исчерпывающему объяснению, но последнее касается тактических и исторических особенностей в поведении ключевых политических акторов, что выходит за методологические рамки теории рационального выбора.

Еще одной крайне распространенной типологизацией моделей современного капитализма является выделение различных форм государства всеобщего благоденствия. Однако и здесь господствует сочетание географических и культурных элементов. Так, либеральная модель Welfare state ассоциируется с англофонными странами, консервативная «континентальная европейская» модель за отправную точку берет Германию, а социал-демократический тип прочно ассоциируется со Скандинавией [Esping-Andersen, 1990]. Однако в последнее время стали очевидными особенности четвертого типа, характерные для стран Южной Европы, где большую роль играет семья, а также другие неформальные институты. Кроме того, специфическая политика в сфере занятости, препятствующая раннему выходу людей на пенсию, выделяет Японию как особый (уже пятый) тип государства всеобщего благоденствия [92] .