Чтение онлайн

Главнейшими поэтами «Манъёсю», как и говорит Цу­раюки, являются, конечно, Какиномото Хитомаро и Ямабэ Акахито, которые так и вошли в историю японской ли­тературы как «два гения поэзии». Несколько вразрез с этим заявлением Цураюки и с общей традицией японской литературы упомянутый выше профессор Сасакп склонен считать главнейшим поэтом эпохи «Манъёсю» одного толь­ко Хитомаро, видя в нем подлинный зенит поэзии того времени и находя, что все прочие крупные поэты, в том числе и Акахито, находятся под его влиянием. Сасакп счи­тает, что по художественности обработки, плавности рит­мики, а также и по внутренней силе лирического вдохно­вения Хитомаро стоит, безусловно, впереди всех своих современников.

По Сасаки, главным отличительным признаком твор­чества Хитомаро является его эмоциональность, напря­женная при этом до высших пределов. Хитомаро отличает­ся затем уменьем очень хорошо и глубоко подмечать чувст­ва и настроения п во внешне л мире: уметь понять чужую душу и выразить ее в словах стиха. Наряду с этим Хитома- ро владеет одинаково хорошо всеми лирическими жанра­ми — как элегией, так и одой и даже почти романсом.

Элегии Хитомаро обычно окрашены эмоциями грусти, печали, горести, уныния; они носят, следовательно, элеги­ческий, в популярном смысле этого слова, характер. Его ода имеет две главных разновидности: с одпой стороны — славословия императора, с другой — воспевание родины и ее старины; так сказать, церемониальная и патриотическая ода. Кроме этой высокой лирики, он культивировал жанр и так называемой романсной лирики, особенно в своих «та - би-ута» — песнях странствований. Здесь он иногда при­ближается к границам подлинной объективной лирики, от­части балладного типа.

Наконец, третьим отличительным свойством Хитомаро является его одинаковое уменье владеть всеми тремя фор­мами, представленными в «Манъёсю»: строфою танка, строфою пагаута и строфою ездока.

Здесь не место давать переводы из Хитомаро, но все же от того, чтобы дать хоть один образец его творчества, отка­заться нельзя:

По морю небес

Волны облаков встают.

В них — корабль луны...

Будто на покой плывет

Он сквозь чащу светлых звезд.

Акахито, по обычному признанию, отличается гораздо большей простотой своего творчества, сравнительно с Хи­томаро, нисколько не уступая последнему в силе своего вдохновения. В качестве небольшого примера его лирики может служить следующее стихотворение:

Милой я хотел

Показать их, сливы той

Нежные цветы.

Вдруг — не видно их совсем!

Снег пошел... вся слива в нем!

«Кроме них, были еще известные миру великие лю­ди»,— говорит далее Цураюки. Эти другие великие поэ­ты — упомянутые выше Окура, Канамура, Якамоти и зна­менитый представитель бдлладного жанра — Такахаси Мусимаро.

«И вот эти песни, что ими слагались, собраны были вме­сте, и сборник был назван «Манъёсю» — «Собрание мириад лепестков»,— заканчивает эту часть своего изложения Цураюки.

Антология «Манъёсю», конечно, является собранием всех тех песен, которые слыли лучшими в те времена. Од­нако, если проследить источники различных составных частей ее, происхождение их окажется далеко не однород­ным. Согласно анализу Сасаки, весь материал «Манъёсю» составился из следующих элементов:

1) из произведений отдельных поэтов, признанных луч­шими общественной критикой тех времен;

2) из произведений народного творчества;

3) из литературных материалов, входивших в состав существовавших в то время «фамильных собрании» сти­хов, главным образом — из фамильных антологий рода Отомо, с главным представителем в лице Якамоти, и от­части (V том) рода Яманоуэ, с главным представителем — Окура.

Так или иначе, антология «Манъёсю» представляет со­бой величайший памятник японской литературы, сохра­нивший нам образцы поэзии первой «культурной эпохи» японской истории, п Цураюки всем своим авторитетом кри­тика и поэта такое значение «Манъёсю», несомненно, под­черкивает.

Вторая часть этого раздела «Предисловия» подводит уже непосредственно к истории самой антологии «Кокин- сю». Прежде всего даются хронологические рамки, обри­совывается тот период, который охватывается этим новым сборником. Цураюки называет цифру сто лет с небольшим для определения продолжительности того промежутка, ко­торый отделяет «Манъёсю» от «Кокинсю». Если считать, что «Манъёсю» появилось в конце VIII или в самом нача­ле IX века, то это указание Цураюки оказывается совер­шенно точным, так как нам известен год появления «Кокинсю» — 922-й.

Как известно, в первую половину этого промежутка в жизни японской поэзии обнаружились признаки застоя и даже упадка, причины которого были объяснены выше. Цураюки отмечает это своей фразой: «И не много было лю­дей, что в сердце песни вникали, вникали в дела былого; людей, что слагала песни»; этими немногими словами он передает самое существенное для поэзии той эпохи: отсут­ствие внимания к родной и однажды уже процветавшей поэзии, пренебрежительное отношение к ней, которое по­явилось у просвещенных японцев под влиянием китайской литературы. Считая, что национальная песня — слишком «варварская», поэты того времени предпочитали слагать стихи по-китайски; а если и слагали японские песни, то почти стыдились их, стараясь сохранить их только в ин­тимной среде.

На фоне этого безвременья понемногу начинают появ­ляться новые фигуры: возникают поэты, культивирующие свои родные жанры; другими словами, мы вступаем во вторую половину этого периода — полосу оживления, при­ведшего к созданию «Кокинсю».

«Немного их было, всего один-два человека»,— говорит Цураюки и сейчас же непосредственно называет — шесте­рых!

Собственно говоря, в переводе сохранено букваль­ное выражение «Предисловия», но по смыслу можно было бы с полнейшим правом вместо «один-два» сказать «несколько», совершенно так же, как сборник «Манъёсю» мы переводим не «Собранием десяти тысяч листов», но «Собранием мириадов листьев». Числа употребляются в Японии сплошь и рядом для общего указания, но не для точного перечисления. Поэтому в такой кажущейся не­слаженности текста не следует усматривать какую-то обмолвку автора: это просто японская фразеологическая манера.

Таким образом, мы подходим вплотную к тому месту «Предисловия», которому суждено было особенно просла­виться в последующие времена. Цураюки дает свои харак­теристики шести знаменитым поэтам ранней половины Хэйана; дает первый в Японии образец литературной кри­тики. Для каждого из поэтов он находит свою особую кри­тическую формулу; и с этими формулами «шестеро бес­смертных» перешли в историю японской литературы; с ни­ми они запечатлелись в умах японских читателей на­всегда.

Аривара Нарихира... Чувства у него было много, но слов — ему не хватало.

Его песни — будто поблекшие цветы... они утратили и цвет и красоту, но сохранили еще аромат.

Бунья Ясухидэ... Он искусен был в слоге, но форма его не оправдывала содержания.

Его песни — будто купец, разряженный в одежды нз шелковой ткани.

Нетрудно заметить, что Цураюки оперирует приемами главным образом импрессионистической критики: для под­крепления своей основной критической формулы он обра­щается к метафорам — необычайно картинным, вырази­тельным и часто неожиданным. Таким путем он в первой части своих характеристик дает оценку формальной сторо­ны песен каждого автора, во второй же живописует в об­разных выражениях то общее впечатление, которое песни каждого оставляют у читателя. И в том и в другом случае он действительно попадает в самую точку. Как в своих определениях сути японской поэзии в делом, так и в этих своих характеристиках он дает, в сущности, исчерпываю­щие формулы: последующие критики, вплоть до современ­ных, могли эти его суждения только развивать и допол­нять.