Чтение онлайн

Фтабатэй выступил с двумя большими романами: «Соно омокагэ» — «Его облик» (1906) и «Хэиббн» — «Обыкновен­ный человек» (1907). В первом рассказывается печальная история любви школьного учителя Оно Тэцуя к его двою­родной сестре. Во втором маститый писатель повествует о днях своей молодости. Вскоре после окончания этого ро­мана Фтабатэй уехал в Россию и на возвратном пути в 1909 году умер.

В лице Фтабатэя сомкнулись первый этап новой лите­ратуры и ее наивысший расцвет. И при этом оказалось, что эти два конца удивительно близки друг другу. Это бро­сается в глаза прежде всего в языке. «Плывущее облако», если не считать некоторых следов влияния русской речи и старого языка, написано почти так же, как «Нарушенный завет». От проблемной тематики романа Фтабатэя, данной им в форме столкновения старого и нового, в форме пока­за, что случается с человеком, не смогшим твердо решить, куда пристать, протягивается прямая линия к проблемной тематике Нацумэ, рисующего коллизию выросшего челове­ческого сознания с показом того, что может случиться с человеком, недостаточно отчетливо ступившим или не уме­ющим ступить на тот пли иной путь. Начало японской ли­тературы надолго опередило свою эпоху. Отсюда — малое признание Фтабатэя в те годы. Но зато через двадцать с лиш­ним лет со всей явственностью обнаружилось, каким дейст­вительно правильным был путь, тогда им намеченный.

В то же самое время весь описанный процесс свиде­тельствует н еще об одном. Пути литературы, как пути истории вообще, развиваются чисто диалектически. Япон­ская литература оттолкнулась от европейской, удачно пе­ресаженной на родную почву; но для того, чтобы достиг­нуть своих вершин, она должна была сначала повернуть к старой национальной литературе, взять оттуда что можно и затем приступить к трудной работе по выковыванию своего художественного лица. Это было сделано в ту пута­ную, сложную по разнообразию действующих факторов эпоху, которая вошла в историю под общим названием «раннего реализма» и «романтизма». И только к началу XX века японская литература пришла к своей «классичес­кой поре», известной под общим названием «натурализма».

На «натуралистической школе», то есть в 12—15-е годы нашего столетия, кончается большая восходящая линия развития новой японской литературы. С этого момента на­чинается литература текущая, литература — в узком смыс­ле слова современная Это не значит, что перечисленных писателей уже нет: большинство из них не только живет, но и неустанно работает, оставаясь на передовых позици­ях. Не значит также, что реалистическая беллетристика сошла со сцены: ее линия продолжает существовать и даже в известном смысле развиваться. Однако первенствующее положение ею уже потеряно: она существует как один элемент очень сложного целого.

Кроме эпигонов и ответвлений реализма, здесь налицо целая масса течений, обычно очень громко именуемых. Из них наиболее сильными являются: неоидеализм (иначе — гуманизм) — течение, идущее от Толстого и старой китай­ской философии и возглавляемое крупнейшим писателем Мусякодзи Санэацу; неоромантизм — с Наган Кафу и Танидзаки Дзюнъитиро во главе, течение, у Нагаи Кафу близкое к французским парнасцам, у Танидзаки — к евро­пейскому декадентству; неореализм, разветвляющийся на целую массу оттенков, с двумя очень талантливыми писа­телями во главе — Кикути Кан и Акутагава Рюноскэ. И, наконец, широким фронтом идет так называемая про­летарская литература, как называют в Японии все те про­изведения, которые отражают жизнь и запросы «четвертого сословия», независимо от трактовки сюжета и характера постановки проблем. В составе пролетарской литературы одинаково и левобуржуазные писатели, и анархисты мел­кобуржуазного типа, и интеллигентские социалисты гума­нистического склада, вроде Акита Удзяку, и, наконец, под­линно пролетарские авторы — вроде Токунага Сунэо и Кобаяси Такидзй. Этот лагерь в годы, следующие за великим японским землетрясением в 1923 году, обнаруживает на­столько сильный рост, что наиболее крупных его предста­вителей японская буржуазия начинает сажать в тюрьмы и всячески преследовать. В настоящее время эта литерату­ра принуждена была уйти в подполье.

ЮМ

Написано в 1934 г.

О ЯПОНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

20-х ГОДОВ

Однажды я прочитал в одной японской газете чрезвы­чайно понравившуюся мне своим своеобразием заметку из «великосветской хроники». Некий молодой человек возвра­тился только что из сельскохозяйственного вуза в Герма­нии; на родине его сразу же женили; было устроено пыш­ное свадебное пиршество, и, так как все это происходило в «большом свете», газеты не преминули оповестить об этом своих читателей, поместили портреты героев и даже послали к агроному-молодожену интервьюера, задавшего ему вопрос: «Что вы теперь думаете делать, после приобре­тения диплома германского вуза и очаровательной окусап (жены)?» На это сей ученый агроном ответил: «Я привез с собою из Германии маленький автомобиль, специально приспособленный для разъездов по полям, и буду со своей молодой женой разъезжать по своему поместью, наблюдая работу крестьян».

В этой заметке мое внимание привлек не столько са­мый характер ответа, сколько та жизненная обстановка, которая из-за этого ответа проглядывает и которая типична для современной Японии. Представьте себе рядом друг с другом: европеизированный, германской выучки японец — и тут же крестьянин, живущий чуть ли не так же, как жи­ли его предки в эпоху родового строя. Замысловатый авто­мобиль около полей — и примитивная мотыга па полях. Женщина на этих полях, у которой зубы еще по-старинно­му вычернены,— и молоденькая, нарядная дамочка на автомобиле около полой, говорящая, конечно, немного и по-английски. Два мира, несомненно. Правда, исторически и всячески связанные друг с другом, но в последнее время разошедшиеся чрезвычайно.

Такова новая Япония. Япония последних десятилетий, вся наполненная контрастами, и прежде всего в области культуры. Впрочем, нужно сказать только одно, но оно существенно: эти контрасты идут не столько по линии одновременного существования нескольких исторически различных типов хозяйственного и культурного уклада, сколько по линии европеизации всей японской жизни. Европеизация идет интенсивнейшим образом, по один ко­нец Япопии идет по этому пути со скоростью экспресса, другой — товарного поезда. Отсюда и отставание одних эле­ментов жизни и забегание вперед других. Отсюда и такое взаимное расхождение мпогих сторон японской действи­тельности.

Наряду с этим очень типичным для современной Япо­нии признаком является и другое: общее расхождение между двумя сторонами культурного развития: культура техническая идет вперед быстрейшими шагами, культура же духовная (в широком смысле этого слова) в общем, как правило, плетется позади. Если великолепно оборудован­ная фабрика типична для новой японской индустрии, то так же типичен спец, работающий на этой фабрике и со­вершенно удовлетворяющийся сентиментальными романа­ми или примитивной историко-анекдотической повестью. Рядом друг с другом: форд и «Бедная Лиза», небоскреб и Загоскин.

Наряду с этим еще одно любопытное п крайне харак­терное явление. Если многие японские инженеры внима­тельно приглядываются к Европе и Америке, не появилось ли там повой модели какой-нибудь машины, то, с другой стороны, некоторые деятели литературы и искусства сле­дят, нет ли там чего-либо нового и в их области. И что же? Услышали, что во Франции появился дадаизм — объявля­ется и в Японии школа дадаистов; в Советской России за­рождается пролетарская литература — вдруг объявляется и в Японии целая плеяда пролетарских писателей. Рядом с традиционной, идущей чуть ли не «с века богов» танка — новая поэтическая форма дадаистического стиха; рядом с семейным романом марлнтовского облика — производствен­ный роман. Другими словами, некоторые слои японского общества и в своем идеологическом развитии пе только идут в уровень со своей технической культурой, но пе редко забегают даже вперед, ставя пас в тупик своими дости­жениями и в этой сфере.

Все это странно, конечно, только на первый взгляд. Для знающего историю этой удивительной страны все это очень понятно. Япония в пять-шесть десятилетий проделала как в своем хозяйстве, так и идеологическом развитии ряд та­ких этапов, которые в других странах потребовали бы цело­го столетия. И это опять-таки нс в силу каких-то особен­ных свойств японского национального гения, но в силу объективной исторической обстановки. До открытия границ в 1868 году Япония внутренне совершенно созрела для перехода от феодальных форм к капиталистическим. Толь­ко внешние обстоятельства (искусственная изолирован­ность страны от внешнего мира, крутой полицейский ре­жим) препятствовали быстрому развитию этих приглушен­ных буржуазно-капиталистических сил; п стоило только этим препятствиям исчезнуть (толчок извне: американский ультиматум об открытии портов; вспыхнувшая в связи с этим революция, закончившаяся в 1868 г.), как сейчас же начался стремительный рост современного капиталистиче­ского хозяйства и сопряженного с ним общего режима. Образцы были налицо, Европа и Америка давали их в изо­билии; изобретать вновь ничего не приходилось; нужно было только идти по хорошо проторенным дорогам да еще заранее знать из европейской истории, какие опасности на этих путях могут повстречаться. Заранее знать — значит уметь с гораздо большей легкостью с ними справляться. И вот Япония идет по новому пути так стремительно и так плодотворно, что удивляет весь мир.

И этой именно стремительностью и обусловлена пестро­та и дисгармоничность современной японской культуры в целом. Целый ряд этапов пройден, но пройден не до конца. В современной японской действительности много «хво­стов», много еще не окончательно ликвидированного из предыдущей стадии развития. Страна перешла на такую- то ступень, но не целиком, а частично, и хвост прежнего тянется, и тянется иногда еще довольно долго. Поэтому сейчас можно наблюдать одновременное существование многих этапов развития, правда, не равнозначащих, но тем не менее ощутительных.