Чтение онлайн

Я совершенно не понимал, как можно было истязать и подвергать таким пыткам человека, вся вина которого только в том, что он замыслил отправиться через горы в соседнюю страну, находившуюся в полном мире и дружбе с советской Россией? Я не призывал к мятежу против власти безбожников, не предавал анафеме «вождей революции», я хотел только покинуть страну, где жить дальше мне было страшно.

Они же истязали меня с таким бешенством, словно я в одну ночь убил всех их детей, жён и матерей — и попался им в руки. С ненавистью, жадностью и со злорадством набрасывались они на меня, и всякий из них старался причинить мне боль: один руки вывёртывал, другой ударял сапогом, как бьёт жестокий человек лошадь, третий бил кулаком… Поднимали и били об пол так, что у меня все внутренности обрывались, и кровь хлестала изо рта и носа… И всё сопровождалось страшным извержением кощунственных, похабных, богохульных слов и угроз. Со злобным ехидством называли меня «пророком», «апостолом», матерились, насмехались над моей верой в Бога; говорили, что теперь уж мне не уйти из их рук. Кричали, что не дадут мне есть до тех пор, пока им не передаст корм «твой буржуазный Бог». А один всё говорил, что тогда даст мне кушать, когда я признаю Ленина богом и помолюсь ему. Но уши мои плохо слышали слова их, от избиений я почти оглох. Глаза мои были залиты кровью, когда я лежал на полу, и она текла из носа и рта, и я плохо видел, На ногах держаться я уже не мог. Меня удерживали двое палачей, пока третий издевался, но боли я не чувствовал. Только внутри как будто что-то обрывалось и оседало. Тело моё оцепенело, и хотя бы на куски меня разрывали, мне было всё равно… Потом уж не помню, как меня вели куда-то, но, чуял, открыли в темноте дверь; пахнуло сырым, холодным воздухом погреба, и меня толкнули туда, как в бездну. И всё было смутно, как во сне.

Меня ударили каблуком или прикладом винтовки в поясницу так сильно, что я полетел кувырком и уткнулся прямо в колючую проволоку. Руки были простёрты, поэтому они и лицо пострадали больше всего. С трудом выпутался я из проволоки. У самой двери в этой тёмной яме нащупал клочок каменного пола, свободного от колючей проволоки, но он был так мал, что можно было только стоять или сидеть, скорчившись. Меня так сильно клонило ко сну, что я не мог больше бороться. В подвале было мокро и холодно, как в леднике, но мне было всё равно. Я устроился на корточках у двери, на каменной плите или ступени. Места было так мало, что чуть наклонишься — и уже лезет в лицо и колет тело колючая проволока. Я обхватил колена руками, зажав пальцы меж пальцами, чтобы сидя не клониться назад, но пальцы выскальзывали. Я потрогал — рука была в крови, и я нащупал большую рану между большим и указательным пальцем. Я подумал, что большой палец совсем отвалился, но он ещё держался, а боли я не чувствовал. Тело моё не испытывало боли. Кровь лилась со лба на глаза и губы. Я вытер руки о куртку, а рану прижал к губам, Меня клонило в сон, Я свесил голову к коленям и сразу же погрузился в глубокое забытьё…

И вижу себя во сне, как наяву: я арестован и нахожусь там же, около помещения ГПУ, но в садике, а не в подвале. Вокруг меня, в отдалении — собаки, они зорко караулят меня, как часовые. Я сознавал, что арестован и надо бежать отсюда. Но только я пытался сделать шаг, как собаки тотчас же забегали вперёд и, скаля зубы, не пускали дальше.

Вот, думаю, какие хитрые и учёные, не уйдёшь от них.

Вдруг собаки превратились в чекистов с винтовками. Берут они меня и ведут в помещение. Там сидят и стоят те же палачи и мучители, коих я уже знал, а посреди помещения — большая яма, метра три в диаметре, и покрыта рыбачьей сетью, Я ужаснулся, увидев эту яму и догадавшись, что мне предстоит плохое. Один из чекистов грозно закричал: «Полезай-ка туда, в яму!»

Боже мой, как страшно было туда лезть! Яма глубокая, чёрная… Подняли сеть, и я стал спускаться. Внизу — просторно. Какая-то мгла, как в густом тумане в лунную ночь, хотя и видно кругом. Я спустился на дно ямы, ожидая чего-то ужасного. Так оно и случилось! Из мглы появилось страшное чудовище: зверь, подобный косматой обезьяне, ростом с человека. Страшная пасть с клыками, глаза свирепые… Раскрыв пасть и рыча, зверь медленно шёл на меня. Я оцепенел от ужаса, и волосы зашевелились на моей голове. За ним появились ещё три чудовища, одно страшнее другого, и все разные. Последнее было наистрашнейшим: подобно змею с головой крокодила, но змею невероятной толщины, вспухшему от жира. Раскрыв пасть, он грозно шипел и лез на меня. Такой ужас наяву я пережить был бы не в силах. Холод полз по моему телу, и пот выступал от страха… Когда чудовище приблизилось, я закричал, взывая к Богу о помощи, бросился прямо на чудовище, зная, что Бог даст мне силу его победить. Всё исчезло, и я как победитель стоял посреди ямы… Слышу: мне велят вылезти из ямы. Я стал подниматься по какой-то незримой, качающейся лесенке и когда уже совсем добрался доверху, вдруг мне прямо в глаза бросили золы. Я едва вылез и еле отдышался от золы, ибо мне не только глаза, но и всё дыхание запорошило. Когда я отдышался, меня спросили: «Ну, что? Боялся, страшно было?.. Молодец, выдержал! Значит, вера твоя — правильная, и Бог тебе помог». Говорили чекисты не сердито, а как бы хвалили меня за победу. И ещё спросили: «Хочешь кушать?» Я ответил: «Хочу». Мне дали большой кусок пирога с яблоками. Я попробовал, он был необычайно вкусный и душистый. Так как мне было неудобно кушать стоя, я попросился выйти в садочек и сесть на скамейку, недалеко от дверей. Разрешили. Вышел, сел и ем, возле меня никого нет… И тут я вспомнил, что у меня есть крылья: «Чего же я сижу? Надо улетать!»

Крыльев я у себя не видел, но знал, что они есть и что я умею летать. Посмотрел вокруг, никого не видно. Я взмахнул руками и очутился над верхними ветвями дерева. Я так легко и быстро поднимался вверх, что уже через мгновение увидел: река, лес и горы лежали подо мной в далёкой глубине… А я поднимаюсь всё выше и выше, и так всё ясно вижу и чувствую, как никогда ещё не снилось… Поднялся я так высоко, что и земли не стало видно, одно голубое марево неба вокруг меня. Я обеспокоился, что уж очень высоко поднялся, пора спускаться вниз, я слишком далеко улетел от опасности, и больше меня мои мучители не настигнут. Глянул на себя — меня словно снегом осыпало, я превратился в белую птицу, в голубя. И тотчас возник новый страх: ястреб может увидеть меня и схватить! Надо скорее спускаться! Я камнем полетел вниз. Всё ближе и ближе земля, я увидел белый сад и направился прямо к нему. Когда я спустился и сел около сада, то увидел себя обыкновенным белым голубем. А сад был необыкновенный! Всё в нём было бело, подобно тому, когда иней покроет деревья, но это был не иней. И листья на деревьях, и цвет их были похожи на серебристый шёлк. А трава — снега белее и мягка, как гагачий пух… А я всё трепетал от мысли о ястребе. Я спрятался в белой пуховой траве. Вижу: что-то высоко в небе чернеет. Вот, думаю, это и есть ястреб! А он всё ближе и ближе спускается ко мне и становится огромным. Я вижу себя маленьким голубем, но ощущаю в себе силу человека… Лёг на спину, кверху лапками, приготовился к защите. Буду, мол, драться! Ястреб всё рос и рос, он был уже над моей грудью, я увидел его кривые и острые когти, клюв, судорожно напряг все силы, чтобы защищаться… и на этом проснулся.

Руки мои разомкнулись, я полулежал навзничь. Я был в холодном поту, тело дрожало, словно я пережил страшную борьбу не во сне, а наяву.

Испугал меня этот сон, и я стал думать: что бы он значил? Что предвещает? Много я думал и гадал, но ничего не мог решить, кроме того, что предстоит, видимо, мне умереть мучительной смертью. А то, что я видел себя голубем, — это душа моя. И при таком объяснении сон меня как бы ободрил. Значит, душа есть, думаю, может, так и улетит она, когда умру…

Я чувствовал холод в теле, боль и слабость. Хотел встать, чтобы согреться движениями, но не мог, слабость и боли одолели, и я опустился на камни. А после попытки встать холод и боль ещё сильнее обрушились на меня.

Утих я, скорчился на холодном камне. Теперь, думаю, нечего слушать недуги тела и боли. Пока есть время, надо думать о душе. Посидев немного, забылся я, холод и боль перестали мучать. Что будет с моей душой?

На спасение тела у меня не было и надежды, я приготовился к смерти. Но будет ли жить моя душа после смерти тела?

Прежде я верил в бессмертие души, крепко и непоколебимо верил. А теперь? Страшно-страшно становилось не за тело, а за душу, за самую жизнь свою! Снова вспомнил я последний сон в этой каменной яме. Быть может, как во сне этом, отделится душа от тела, превратится в нечто парящее, но всё чувствующее, видящее, понимающее и продолжающее вечную жизнь в этом мире?

В снах, конечно, в снах разгадка величайшей тайны бессмертия души… Сны похожи на смерть. Душа отлетает от спящего тела и бродит по этому миру и в мирах иных. Я перебирал в памяти все свои сны, которые ещё хранила память, ища в них подтверждения. Но тут я вспомнил, что мне говорил о снах один учёный партиец-безбожник: что сны, дескать, — это такое состояние человеческого организма, когда выключается бодрствующее сознание, а подсознание ещё работает в сонных клеточках белого или серого вещества мозга… Я стал размышлять над словами безбожника. Да могут ли какие-то клеточки содержать в себе всё то, что я видел? Как они, эти клеточки, видят, слышат и говорят моим языком? Разве у этих клеточек белого или серого вещества есть глаза, уши, тело, страх? И этот полёт ввысь над землёй, он тоже был только в клеточке? И всё то, что я ясно видел, всё то сложное, что я переживал, это только химические реакции в клеточках мозга? Могут ли клеточки страдать, гореть верой, охватываться отчаянием? Нет, эти сложнейшие чувства переживали всё моё тело и душа, а не какие-то отдельные клеточки подсознания! Всему моему существу было больно и страшно, как наяву видел всё это я целиком, а не клеточки. Моя душа, нечто огромное и несоизмеримое с клеточками мозгового вещества под скальпелем и микроскопом анатома-материалиста, — вот кто совершал тайное путешествие во сне.

Тот же партиец говорил мне, что мысли сами работают в голове, как заведённая машина. Как же они работают без меня и моего ведома? Я в подвале сижу, а мысли сами летают под облаками? Ну, а где же я был в то время, когда тело спало, а мысли работали автоматически, как кем-то пущенная машина, я — человек в целом, с душою и чувствами?

В поисках души своей у меня возникал один вопрос за другим.

Ведь во сне действовала и жила не одна какая-нибудь мысль или группа клеточек, во сне я действовал как целостный человек, с волей, чувствами, ощущениями и рассудком. Этот человек во сне страшился, спасался от врагов, предчувствовал опасность, думал о том, как надо защищаться, т. е. в этом путешествии в неведомый край принимала участие вся человеческая душа в целом. Получалось так, что человек порождает мысль, которая обладает способностью превращаться в отдельного человека и сама мыслить и чувствовать, скитаться в снах и возвращаться в тело… Постичь всё это было безмерно трудно.

Что я знал о душе своей? Что делало меня человеком? Не кожа и хрящи. Кожей обладает и улитка, хрящи есть у рыбы. Не сердце, — оно есть и у собаки. Меня делало человеком милосердие, вера в Бога, жажда правды, любовь, поиски истины и справедливости. Всё это было невещественно. Я не верил, что может существовать в мозгу клеточка, в которой, как улитка в своей раковине, жила, разрасталась или чахла моя вера в Бога; а в соседней клеточке, отделённой забором ткани, жила бы мысль: как надо одевать сапог на ногу? Самое главное, что и составляло меня как человека, было невещественно, это и было то, что принято называть душой. Значит, она была. Вот и сейчас, в эти минуты, когда я размышлял и всей душой переносился в прошлое и в сны, я совершенно забыл про своё больное тело, страх, холод и место, где я нахожусь. Когда же я снова приходил в себя, в тело, то все недуги начинали напоминать о себе. Состояние моё резко и отчётливо менялось, и я старался установить: почему боль в теле прекращается, когда я переношусь мыслью в иные места, где я переживаю и ощущаю совершенно отличное от моих переживаний в подвале? Потому что моя душа обладает способностью отделяться от тела, уходить из него. И если она обладает такой способностью ещё при живом теле, то потеряет ли она её, когда оно будет мертво? Размышления о физической боли навели меня на новые загадки. Что болит и мучается, само тело или сознание в нём? Если сознание с мыслями мучаются и болят, то почему же, когда я переношусь мгновенно в другое место, то боль, мучение и страх исчезают? Значит, страдает только тело? Но опять возникали новые и новые вопросы: если страдания, боль и страх только в теле и от тела, то откуда происходят те страдания, боли и ужасы, когда тело лежит в мягкой постели и здорово, когда человек спит? Ведь и во сне видишь и переживаешь страдания и ужасы, чувствуешь боль от удара ножа в грудь, падение и т. д. Даже когда уже проснёшься, так и тогда ловишь в себе чувство физической боли и страха, потом облегчённо вздохнёшь, подумаешь или скажешь: «Слава Тебе, Господи, что не наяву, а только во сне!» Значит, можно страдать и от тела, и без тела, только духом, мыслями, сознанием?

Тяжело и печально мне было, что не знаю я себя; и я взывал к Богу: «О Боже, помоги мне познать свою душу!» Наверно, думал я, люди учёные и святые знали эти тайны духа, а мне не дано их постичь.

Меня страшило, что, вот, в любую минуту придут, выведут меня и убьют, а я ещё не разобрался, не успел решить самый сокровенный вопрос о своей жизни, о своей душе: в чём я, кто я, какой я и что будет со мной, когда я умру? Мне хотелось всё решить сейчас же, ещё подумать о себе, о своей жизни… И я, собрав силы, встал на колени прямо в слякоть подвала, чтобы помолиться Богу, попросить Его продлить мне жизнь, хотя бы в этом ужасном подвале, чтобы мог я ещё подумать о себе. Мне казалось, что вот-вот я узнаю, что есть жизнь без тела и душа моя, — а тогда я и умереть готов…