Чтение онлайн

Не заметили. Не того искали, и хотели не того…

В 1913 году Лосский повторяет попытку дать описание сознания в работе «Преобразование понятия сознание в современной гносеологии, и роль Шуппе в этом движении» (Основные вопросы гносеологии. Сборник, 1919).

Здесь, на мой взгляд, он делает еще один небольшой шаг к созданию школы философствования о сознании. Он теперь не рвется поражать воображение сверхоригинальностью, а идет, я бы сказал, методом культурно-историческим. Он описывает те понятия о сознании, которые бытуют у философов. Правда, таких понятий оказывается всего два: старое и новое, к которому, вероятно, приложили руку сам Лосский и немец Шуппе.

«Старое понятие» пересказывать нет смысла, потому что в нем перечисляется все то, что говорила о сознании философия и психология сознания. Новое же описание сводится все к тем же трем частям: содержание, Я и сознавание. Движение тут, конечно, есть, но очень слабое.

Развивались ли взгляды Лосского после этого? Как-то развивались, но как, я сказать не могу. Судите сами — я просто приведу выдержки из работы, написанной в 1931 году уже за рубежом. Это глава «Сознание» из книги «Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция».

«Говоря о душевной жизни, на каждом шагу приходится употреблять термин сознание. Что обозначается этим словом? К сожалению, оно имеет два весьма отличные, хотя и тесно связанные друг с другом, значения.

Во-первых, им обозначается совокупность всего, что обладает некоторым особым свойством — сознательности; такой смысл имеет это слово, например, в выражении "объем сознания".

Во-вторых, этим же термином обозначается также и само это свойство сознательности, присущее каждому члену "объема сознания"; такой смысл имеет это слово, например, в суждении: "входя в трамвай, он оттолкнул в сторону ребенка с сознанием того, что делает"» (Лосский, Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция, с. 49).

С примерами у него все хорошо, а вот с объяснениями постоянно неладно. Тем не менее, понять, что сознание — это «объем» и «осознавание», — можно, а вот почему «к сожалению» — нельзя. Если вдуматься, то звучит это дико и означает признание: я, конечно, философ, но люблю не мудрость, а философию. И мне дела нет до того, какие там у сознания свойства и качества, мне это мешает рассуждать гладко. А жаль!

И далее он просто опускает первое значение и начинает рассуждать о втором. Может быть, вы догадаетесь, к кому оно его приведет?

«Понятие сознания стало играть первенствующую роль в философии нового времени благодаря Декарту…» (Там же, с. 50).

Уточню: это второе значение понятия «сознание». Да и оно, только если мы заявим: нас сознание не интересует, под сознанием мы понимаем то, о чем говорил Декарт. Все остальное, особенно описания живого сознания — к сожалению! В общем, конечно, как-то двигался Лосский…

Кстати, здесь же он дает еще одно описание сознания. На нем я и закончу свой рассказ:

«Согласно интуитивизму, строение сознания таково: познаваемый предмет, к какой бы области мира он ни принадлежал, будет ли то какое-либо психическое состояние познающего субъекта, например, радость, будет ли то вещь внешнего мира, например, дерево, — вступает в кругозор сознания самолично, в подлиннике. <…>

Основное условие сознания есть отношение сочетанности (гносеологическая координация) между субъектом и объектом, благодаря чему внимание субъекта и другие интенционалъные акты его (сравнение, различение и т. п.) непосредственно направляются на объект, и сознание оказывается сверхиндивидуальным единством сознающего индивидуума и сознаваемого предмета.

Когда интерес субъекта к предмету, например, дереву, растущему вдали на холме, исчезает, тогда и предмет выпадает из сознания субъекта, но, конечно, продолжает по-прежнему существовать там вдали на холме…» (Там же, с. 50).

Там вдали за холмом — сознание…

Философы поколения Владимира Соловьева ничего не хотели знать о своих русских предшественниках. Они были в этом настолько крутыми, что даже добились уважения следующего поколения философов, моложе их на 15–20 лет. Все это очень напоминает то, что сейчас происходит в молодежном мировоззрении — как связанном с компьютером, так и музыкальном. Молодежь постоянно не уважает предшествующие поколения, которые можно назвать отцами, разве что те были революционерами из революционеров и вели себя так, чтобы их можно было считать образцом неуважения к отцам. Это круто! — вот оценка приемлемости чего-то для современных «детей». Философия девяностых — это круто!

Для меня как для психолога это плохой знак, потому что все, про что молодежь говорит: Круто! — обязано иметь двойную цель — кроме того дела, которое прямо заявлено, это должна быть битва за свободу, битва за свободу от своих и своей культуры, за право стереть собственную историю, потому что история обязывает…

Тем не менее, Семен Людвигович Франк (1877–1950) явно уважал предшественников, начиная с Соловьева. Впервые в России рождалась преемственность у философов, а значит, и школа. И действительно, шаг к школе Франком был сделан в работе «Предмет знания».

Сама работа начинается, как и большинство философских сочинений того времени, с очерка того, что знает о предмете исследования европейская философия. Говорить о знании, не упоминая сознания, невозможно. Поэтому сознание очень часто поминается в первой части сочинения Франка. Однако сделано это настолько наукообразно, что я совершенно не в состоянии ни читать, ни повторять эти высказывания. Для меня книга Франка начинается с того места, где он сам говорит: я так устал от умничанья, что хочу отбросить все, что говорила о сознании философия, и просто посмотреть на то, о чем говорю. Конечно, у него это звучит гораздо интеллигентнее.

Итак, «прямое описание состава сознания»:

«Я смотрю на расстилающийся передо мной летний пейзаж. Я вижу синеву неба, зелень лугов и леса, струи серого дыма из труб домов, слышу крики людей, работающих в поле, обоняю доносящийся до меня аромат свежего летнего воздуха.

Вся эта картина, конечно, "непосредственно дана" мне, присутствует в моем сознании. Само собой разумеется, что «непосредственно» мне даны не эти понятия, в которых я выражаю и с помощью которых я передаю стоящую передо мной картину, а именно сама эта совершенно конкретная картина. <…>

Одновременно с этой картиной, которую я таким образом воочию воспринимаю, я имею ряд мыслей, содержание которых я противопоставляю непосредственно-данному в качестве того, до чего я дохожу, то есть чего я не имею непосредственно перед собой.

Так, я думаю о том, как изменится вся эта картина с наступлением зимы; я вспоминаю о других пейзажах, некогда виденных мной; я знаю, что далеко отсюда, от этой местности ровных полей и скудного света, лежит невидимая, недоступная для меня в этот момент страна высоких гор со снежными вершинами и с сияющими от избытка света зелеными склонами и долинами, страна с другими домами и другими людьми. Возвращаясь назад к видимой мной картине, я и в ней, точнее, в том, что она мне говорит, нахожу бесконечный материал для размышлений.