Очищение
Шрифт:
– Обращайтесь, если понадобится стальная воля и крепкий кулак. – С невеселой насмешкой ответил Андре Норре.
– Надеюсь, обойдется. – Искренне сказал пастор.
– Не обойдется. Нигде не обходилось, а тут вот возьмет и обойдется? – снова раздражал пастора своей улыбкой врач. – Так не бывает, святой отец.
Кивая, пастор даже не заикнулся, что на все воля божья. Медленно, но верно он старался теперь реже прибегать к такому непостоянному аргументу как вера.
3.
Ингрид перевязывала ногу Питера и шипела на него:
– Ну, терпи! Что ты как маленький! Когда моего отца на охоте, на всем скаку из седла выбросило, он вообще ногу сломал! И не стонал и не плакал как ты.
– Он вообще умеет плакать? – глухо поинтересовался Питер, честно стараясь сдерживать себя и не переставая, утирать слезы.
– Раньше умел. – Уверенно кивнула Ингрид. – Он мне сам признался, что сильно плакал, когда мама моя умерла.
– Не надо о маме, – попросил Питер. – Пожалуйста.
Закончив с перевязкой, Ингрид поднялась и спросила:
– И ты теперь вечно будешь бояться о маме думать, раз она умерла? Все умрут, Пит. Вечных людей не бывает. Бессмертна только душа человеческая. А тело стареет, дряхнет.
– Я понимаю. – Насуплено сказал мальчик и попытался встать на больную ногу. Поморщившись, он прошелся по комнате и попросил: – Просто пока не надо.
Ингрид пожала плечами, ничего не сказав, и убрала ненужные тряпки в льняной мешочек.
– Завтра после обеда приходи ко мне, я тебе перевязку сделаю. А эти надо будет выстирать и на кухне прокипятить. Так меня старая карга учит. Говорит, что хорошая жена должна уметь врачевать. В ее, мол, времена домой настоящие рыцари только ранеными и заявлялись. А все остальное время непонятно где шлялись.
– Я выстираю! – пообещал мальчик.
– Конечно, выстираешь! – засмеялась Ингрид подразумевая, что уж она точно этим заниматься не будет.
Незаметно для них в раскрытую дверь вошел сам барон и сказал, умиляясь от увиденной картины:
– Питер, получил боевое крещение?
Пит молчал, а Ингрид убирая в сундук мешок с тряпками ответила:
– Конюх над ним пошутил. Без седла посадил на жеребца и влупил хорошенько. Слава Спасителю, шею не свернул… ногу о камни только разодрал. А конюх сволочь, за то, что конь убежал еще и плетей дал.
Барон наморщил лоб в удивлении, отчего Пит даже засмотрелся на ставшее странно добрым и забавным лицо.
– И как ты, парень? – спросил барон, присаживаясь на сундук.
Пожав плечиками, Пит покосился на Ингрид и перевел взгляд на пол.
– Спасибо, ваша милость. – Пробубнил он еле слышно: – Я могу работать.
– Спина не болит? От плетей?
Мальчик густо покраснел и признался:
– Мне все пониже спины попало…
Барон заулыбался и видно он находился в хорошем расположении духа, раз произнес такое:
– Конюха накажу. Больше того… если за неделю он не научит тебя в седле держаться, уволю. Вот и пусть он попрыгает вокруг тебя, чтобы ты старался. Только сам не ленись. Увижу, отлыниваешь и тебя вышлю с замка. Научишься, сможешь Ингрид сопровождать на охоте. А то она там скучает. А так вместе скучать будете…
С этими словами барон ушел и даже не расслышал запоздалой благодарности мальчика. От таких заявлений даже у дочери барона сделалось изумленным лицо.
– Папочка, опять думал о вечном… ходит добрые дела творит. – только и сказала баронесса пожимая плечами и разводя руки в стороны.
Она помогла Питеру дойти до кухни и там повар, не по-доброму разглядывая раненного, поставил перед мальчиком тарелку с супом.
– Давай ешь, – сказала Ингрид, а сама отошла в сторону с поваром. Мальчик, уплетая, вполне четко слышал, как баронесса отдает указания: – Когда бы не пришел – кормить. Он не сможет иногда с остальными слугами обедать или со стражей, так что, я надеюсь, вы меня не подведете.
Питеру приятно было услышать, как повар пусть и удивленно заверил баронессу, что мальчик будет сыт. Доев суп, Питер сполоснул тарелку в ведре. И поставил ее на окно к другой посуде сушиться.
Потом они с Ингрид с разрешения ее отца вышли из замка, и пошли гулять по берегу. Питер хоть и ковылял, но старался не отставать от девушки, которая так о нем заботилась. Он был так ей бесконечно благодарен. Но он, конечно, жутко раздосадовался тем, что на другом берегу озера у навеса для прикормки животных их поджидал все тот же майор гвардии Его Величества.
4.
Ночь выдалась ужасная. Андре Норре был сто раз прав, рекомендуя выставить усиленные караулы. И пастор благодарил Господа за то что тот дал ему разума внять словам врача.
Под самое утро горожане стали по одному, по двое, стекаться к местам изоляции. Сначала они вели себя мирно, просто просили дать пообщаться напоследок с родственниками. Но когда стража выставила пики, не подпуская никого, в сторону солдат понеслись угрозы и брань. Когда и вовсе рассвело, оказалось что стража на всех своих постах стоит в окружении озлобленных толп. Посыльные пробивались и приносили вести одна хуже другой. Снова обнажалось оружие, вновь прозвучали призывы силой открыть ворота.
К десяти утра появились первые жертвы того дня. Возле сарая у городской стены толпа выдавила на выставленные пики человека и тот сильно был ранен. А у ворот, у одного из арбалетчиков спонтанно разрядилось оружие прямо в толпу. Насчет спонтанности пастор глубоко сомневался. Скорее нервы сдали у стрелка при виде напирающей массы. Но человек был ранен серьезно, если не смертельно. Все это естественно ни порядка, ни покоя не добавляло. «Летучий» отряд оставшийся только с одним своим десятником пытался патрулировать улицы, но был остановлен неизвестно как за ночь выставленными баррикадами.
Десятнику удалось пинками и угрозами пригнать жителей и заставить их разбирать завалы. Но пока разобрали два, появилось еще пять. Видя как противостояние неуклонно возрастает пастор и врач все больше хмурились и злились. Это походило на весенний паводок. Тот, от которого уже не спасают выложенные плотины и укрепленные берега. Медленно и неостановимо злость и решительность росли в горожанах. И так же с быстротой убегающей в слив воды утекала храбрость и уверенность стражи.
Что бы хоть как-то поддержать караулы, а скорее что бы просто владеть ситуацией Пастор и врач пустились в объезд постов. И что тут сказать… на улицах полных озлобленных людей пастор чувствовал себя уверенней только в окружении пятерых молчаливых гвардейцев.