Чтение онлайн

Её губы приоткрыты, дыхание сбивается, но в глазах — ни страха, ни слабости.

Только вызов.

Только ярость.

Только жизнь.

Она здесь. Реальная. Не призрак. Не наваждение.

Живая.

И именно это — не приносит облегчения.

Это сводит с ума.

Потому что я впервые по-настоящему осознаю, насколько зависим от её дыхания.

От её пульса. От её взгляда. От самой возможности знать, что она есть.

Она резко поднимается.

— Ну а что ты мне сделаешь? Точно не убьёшь, потому сам сдохнешь! — она еще и издевается.

— Сука…

Я швыряю её на кровать — резко, грубо, но не из злости. Это не гнев. Это не унижение.

Это паника, зашитая в каждое моё движение.

Бессильный, жгучий ужас, который не укладывается в слова, не выговаривается — он выплёскивается в действия.

Я срываю с себя куртку, за ней — рубашку. Ткань трещит, пуговицы летят в стороны.

Я дышу тяжело, рвано — как человек, только что вынырнувший из-подо льда.

Тело вибрирует от напряжения, от страха, который не получил выхода. От злости — не на неё, не на себя — на реальность, на сам факт, что я едва не потерял её.

Она лежит передо мной. Волосы раскинулись по подушке, щеки горят, в глазах — не слёзы и не мольба.

А напряжённое ожидание.

Осторожность.

Вызов.

Она не отводит взгляда. Дышит быстро. Не двигается. Не убегает.

А я и правда не могу иначе.

Мои пальцы вцепляются в пояс её джинсов. Я сдёргиваю их вместе с трусами — резко, без деликатности.

Её тело под ладонями — холодное, а я согрею.

Я накрываю его собой, вжимаюсь всем телом, будто только так могу поверить, что она здесь.

Я целую её жадно, с яростью, как будто хочу забрать себе каждую её клетку, каждый выдох.

Её губы не отвечают сразу. Она вырывается, отталкивает ладонью, шепчет что-то — то ли слово, то ли воздух.

Но я знаю её тело.

Знаю, как в нём начинается дрожь — не от страха, а от пробуждающейся жажды.

Знаю, когда сопротивление — это просто мост между "не могу" и "возьми".

Я вхожу в неё резко, глубоко, без слов, без разрешения, с тем самым напором, которым отвечают не на поцелуи — на боль.

Она выгибается подо мной, ногтями впивается в спину, и всё внутри разлетается — страх, злость, вина, вина, вина — всё разрывается на части.

Я двигаюсь грубо, в яростном ритме, с рычанием в горле, будто всё, что происходит — это война.

И я бьюсь в ней не за власть.

А за возвращение.

За неё.

Мои пальцы вжимаются в её бёдра с той же яростью, с какой я держал себя все эти часы на грани.

С силой, что оставляет следы.

И она принимает их. Потому что не отталкивает. Потому что остаётся. Потому что принимает.

Я целую её, будто хочу стереть ей память. А заодно — свою.

Цепляюсь за волосы. Шепчу в ухо:

— Ты не имеешь права исчезать. Ты не имеешь права умирать. Ты моя. Только моя.

Она не отвечает. Только выгибается навстречу — с той немой яростью, которую можно спутать с покорностью, если не знать, как она устроена.

И вдруг всё меняется.

Она поднимается. Сбрасывает мою хватку.

Садится на меня.

Я замираю.

Она скользит вниз — медленно, уверенно, глубоко. Движется не как жертва, не как та, кто просит ласки.

Как женщина, забирающая себе силу.

Себя.

Меня.

Я держу её за бёдра с той же невыносимой силой, с какой до этого держал внутри себя страх, тень потери.

Я не могу до конца осознать: она здесь. Живая. Рядом.

Именно сейчас она принадлежит мне.

И именно это — разбивает изнутри.

Её движения — размеренные. Тяжёлые.

Она не спасается.

Она втаптывает меня в кровать.

Словно говорит:

«Вот я. Вот ты. Живые. Сейчас. Вместе.»

Мы сбиваемся в дыхании, в ритме, в сознании.

Наши лбы соприкасаются. Я чувствую, как в ней дрожит всё, что я должен был сохранить.

Как в ней гудит жизнь, которую я едва не потерял.

И вдруг, в самой сердцевине этой бури, она шепчет:

— Разведись.

Я замираю.

Слово бьёт в живот. В грудь. В разум.

— Что?.. — спрашиваю не сразу. Не верю.

Она смотрит в глаза — спокойно, прямо.

С той тихой твёрдостью, которую не выкрикнешь в ссоре, но которой хватает, чтобы изменить всё.

— Разведись. Или оставь меня в покое.

Он молчал.

Долго, слишком долго, просто смотрел на меня. Его глаза оставались тёмными, почти стеклянными, но я ясно ощущала, как внутри него начинает закипать что-то густое и чёрное. Как медленно поднимается эта вязкая, едкая злость, похожая на мазут, готовый прорваться наружу. И когда я уже почти сделала шаг назад — он вдруг рассмеялся.

Глухо. Грязно. Так смеётся человек, которому нечего терять. Смех этот был как пощёчина — не громкий, но такой, что от него сжимается живот.

— Русская ведьма… — выдохнул он, не переставая улыбаться криво, с издёвкой. — Ты правда решила, что можешь диктовать мне условия? Серьёзно?

Я ничего не ответила. Только сжала зубы так сильно, что челюсть заныла. Он это видел, знал, и всё равно шёл дальше, словно выговаривал приговор.

— Тебя никто из нормальных мусульман не возьмёт в жёны. Никто, слышишь? Потому что ты — огонь и проклятье. Слишком много в тебе яда. Слишком много тебя самой.

Удар был точный, с размахом. И всё же я стояла, не двигаясь. Только в груди всё начало кипеть от бессилия, от желания — ударить, закричать, разорвать.

— Хочешь ультиматумов? — продолжил он, медленно, почти ласково. — Ладно. Получай. С этого дня каждый твой самовольный выход из магазина — увеличивает срок нашего договора на один день.

Я вскинулась.

— Это нечестно! — выкрикнула, резко вставая, как от выстрела.

Но он тут же шагнул вперёд. Его голос сорвался на рык, в котором смешались злость и раненая гордость:

— А честно было, блядь, кидать маячок в реку и притворяться мёртвой?! — Он подступил ближе, почти нависая. — Ты знала, что я подумаю! Ты знала, что я поеду туда, что с ума сойду, что рвану всё бросать!