Чтение онлайн

– Вот, глянь, – Сема щелкнул пальцами. Молодой человек за столом в гимназической кургузой куртке смущенно кивнул головой. – Это Левушка – светлая головушка. Но не такая, как твоя. Мы тут решили, – неуверенно начал Семен, – ну, после тех наших поездок, двор обезопасить. Надо, Иван Несторович, сделать так, чтоб неповадно было к нам в двор отребью всякому лазить.

Ваня покосится на Семена:

– И кто ж на районе сюда сунется? Ты ж в авторитете!

– Я про революционеров этих с пролетариатом. Надо запас иметь. Вдруг тебя не будет. Вот мы тут смесь собираем. Может, посмотришь, как до ума довести. Ты ж в бомбах еще пацаном разбирался.

Ваня покосился на стол:

– Бомбы, что ли, делаете, анархисты хреновы?

– Да господь с тобой, Беззуб! Мы так, для личных нужд. Для безопасности.

– Видел я ваши нужды. Без меня. – Он развернулся и вышел.

– Ну и зря, – процедил Сема. – А мог бы бо-ольших денег заработать.

– Ванечка, нам хочется сладенького, – Фира смущенно улыбалась и гладила батистовую рубашку с еще маленьким животом. – Купишь сладенького после работы?

Она не знала, что Ванечка получил премию, и тем более не знала, что сегодня ему предложат должность инженера в локомотивном депо железной дороги. С жалованьем в два раза выше, чем на конке.

Ну и что, что четверг, когда такие новости и перспективы! Ваня заскочит в трамвай – сегодня его Фира, как аристократка, будет есть самые модные и дорогие сицилийские канноли – новинку лучшего конфектно-булочного заведения Одессы, кондитерской Либмана. Здесь, в его доме вместе с пекарней – самое модное кафе, точно на углу Преображенской и Садовой. Золотое место, бриллиантовая публика – купцы первой гильдии, самые успешные портовые и биржевые спекулянты, аристократки, богатые семейные пары… Цвет общества дегустировал сладости, в соседней зале играли на бильярде.

Ваня добавил к новинкам любимый Фирин венский штрудель и, подхватив коробку с лиловой ленточкой, направился к выходу. К кондитерской со стороны Соборной площади подходила небольшая компания, первым шел тот самый гимназист-переросток, которого он видел неделю назад у Семы. Ваня приподнял руку для приветствия и тут увидел, как паренек выдергивает из-под тужурки перевязанный пакет.

Уроки деда Беззуба не исчезли и через семь лет семейной жизни. Тренированному телу даже не понадобилось включать математический мозг – Ваня резко отпрыгнул, перекатился через руку и присел, прикрыв собой заветную коробку. Грохот был оглушительным. Через оскаленные звериные пасти разорванных фасадных окон, как в цирковом иллюзионе, прыгали окровавленные, перепуганные люди. Со всех сторон к дому Либмана мчались полицейские. Ваня лизнул теплую соленую струю, сбегающую в угол рта, и вытащил из щеки осколок. В ушах звенело, он, прижав к груди коробку, пошатываясь, побрел к конке.

7 декабря 1905 года анархисты взорвали пять бомб в кафе Либмана – это был самый масштабный теракт за всю историю Одессы. Двадцать человек погибло, столько же обратились в госпиталь за помощью. Среди жертв – сам хозяин и трое коллег-приказчиков из магазина Бомзе.

Ванечка на цыпочках зашел в дом и, оставив коробку на кухне, тихонько выскользнул.

Сема-Циклоп, задыхаясь, болтался в воздухе. Двое его корешей стояли в углу комнаты, положив руки на наганы.

Ваня железной хваткой держал Вайнштейна за горло.

– Самооборона, говоришь? Революцию решили устроить? Зависть гложет? Или платить не хотят? Слушай меня, Циклоп! Никаких бомб в нашем доме! Твои идиоты забросили шесть, а взорвалось пять. Я там был. Если бы они знали правильную пропорцию, погибло бы в десять раз больше, а если бы знали другие расчеты, могли б с одной разнести весь дом Либмана. Гимназист твой если запоет – я добавлю. А теперь внимание! Я вас сам взорву к чертовой матери всех. Не насмерть, а так, что останетесь обрубками и будете днем просить милостыню, а ночью – смерти. И не вздумайте мне что-нибудь сделать – я перед тем, как зайти, уже закладки тебе заложил: шагнешь куда не надо – и сразу на тот свет отправишься. А может, тебе просто второй глаз выбить прям сейчас?

Семен хрипел и вертелся:

– Беззуб, ты что? Ты чего? Да я никогда! Меня уважаемые люди попросили этого шлимазла пустить и место дать. Я думал, они ограбление готовят! Какой Либман? Какой гимназист?! Бог с тобой! Да уберите вы стволы, меня замочите ненароком!

– У нас во дворе революций не будет. Надеюсь, все поняли? – Ваня разжал пальцы и вышел.

– Слышал, – окликнула его мадам Голомбиевская, – говорят, сегодня «Фанкони» взорвали.

– Не, у нас в депо все тихо, – отозвался Ванечка.

1906-й станет просто годом-фейерверком – взрывы будут греметь ежемесячно, если не чаще. И первый случится в канун Татьяниного дня – 24 января. В Одессе появится новая гроза коммерсантов – Лев Тарло.

– Новый герой со старыми дырками, – будет ворчать Ванечка, вспоминая безумные глаза гимназиста из Семиной комнаты. Черные знамена анархии отлично прикрывали и придавали банальному рэкету гражданской позиции.

Новые бомбисты учли опыт коллег – первая бомба приземлилась точно в дымовую трубу жандармского управления на Ришельевской. Она взорвалась чуть раньше – до открытия участка, поэтому только напугала жандармов. И понеслось – нападение на дом купца Лимонова, налет на кассу российско-бельгийской фирмы «Гвоздь», очередной кровавый наезд на несговорчивого Бомзе прямо в его магазине на Александровском проспекте, где застрелили управляющего и ранили самого хозяина, взрыв на Одесской бирже, метание бомб и снова нападение на полицейских…

Беззуб ворочался по ночам – с каждой новостью о новом взрыве он думал о том, что если бы тогда в декабре пошел в участок, то, возможно, не было бы ни новых взрывов, ни жертв. Но за стеной спали Лида и Нестор, а в колыбельке рядом с ними сопела Анюта. Их бы не пощадили… Он продолжал до изнеможения просчитывать и прокручивать варианты решения, как будто время можно было отмотать назад.

Ваня будет маяться долгих четыре месяца, пока в апреле группу бомбистов не ликвидируют. Во время облавы Тарло ранят трижды и отвезут в тюремный госпиталь. В сентябре по приговору Одесского военно-полевого суда его расстреляют. На казнь Левушку вынесут на носилках, Семе шепнут, что казнили уже мертвого. А труп закопали прямо во дворе тюрьмы.

Ваня вздохнет с облегчением, но бомбы в Одессе будут продолжать рваться долгие двенадцать лет.

– Кому война – кому мать родна! – мурлыкала Голомбиевская, наблюдая, как через двор идет к себе внезапно похорошевшая Елена Фердинандовна, а за ней – на полшага сзади – ее новый фаворит.

Третий официальный мужчина мадам Гордеевой – Иван Косько был неприлично хорош собой: смуглый, черноглазый и кудрявый. И даже разболтанная моряцкая походочка с чуть заметной хромотой только добавляли пикантности и шарма.