Чтение онлайн

Йосик явно задерживался, а когда вернулся с маслом и хитрой рожей, то бочком пытался улизнуть в детскую, придерживая в кармане предательски грохочущее дорогое монпансье в жестяной коробочке.

Фира поинтересовалась:

– А что там на улице?

Йосик, не скрывая удовольствия, ответил, что погода отличная и что Фире с ее головными болями на свежем воздухе самое место.

– Видел кого-то? – максимально равнодушно спросила она.

– Кого-то видел, – ответил младшенький, наслаждаясь внезапной властью над сестрой. – А что? Хочешь что-то спросить?

– Ничего! – отрежет Фира, схватит Йосю за ухо и выдернет конфеты из кармана. – Это у тебя откуда? Кто дал? За что? Шантажировать меня решил? Или подзаработать?

Йося картинно вопил, чтобы услышала мама, и между визгами шепнул:

– А заплатишь столько же, как он, за информацию?

Фира крутанет ухо еще раз и выскочит в сад. Оттуда, с черешни, можно отлично видеть улицу, прячась за ветками.

Вот белобрысый отодвинул книжку и посмотрел на их калитку, наклонил голову и взглянул поверх забора, туда, где она сидела три дня назад. Точно за ней… Одет дорого, только носить не умеет, все помятое, волосы висят пучками над ушами, морда обгорела на солнце, обувь вся в пыли…

Опять смотрит… Здоровый какой! А плечи широченные и руки, как грабли, вон книжка в ладони утонула. Не то что Розкин чахлый Макс… Жалко, глаз не видно…

– Фи-ра! Тварь малолетняя! Фира! Фира-а-а-а!!!! Где эта лэя?! Ах ты никейва [2] ! Слезь с забора, позорище!!

Стыд-стыд-стыд!!!!! Никополь – это почти центр мира, если смотреть на границы империи. Тут сокращается большим ржавым мускулом металлургическое сердце. Тут тахикардийно стучат паровозы. Дым, чад, деньги и мертвая тишина пригорода. А у них денег нет, а у Фиры, по твердому убеждению Брони, еще нет совести и, по большому счету, жизни тоже нет – ей нельзя лазить по деревьям, и на медицинские курсы тоже нельзя… А теперь остается только сгореть со стыда не слезая с черешни…

Гнусный Йосик за маминой спиной согнулся в беззвучном хохоте…

Когда мама, не выходя из гостиной, ругалась или радовалась, ее слышали и в синагоге, и на христианском кладбище, и в фойе театра, не говоря уже о соседях. Белобрысый уронил книжку, вскочил и впился взглядом в Фиру. Он смотрел сквозь листья прямо на нее и улыбался, закрывая своей огромной ладонью лоб от солнца.

– Ой, горе, кто эту лахудру возьмет замуж?! Ты же старшая, у тебя еще четыре сестры! Папа ночей не спит, мать по дому, как белка в колесе, а ты не барышня, а черт в ступе! Ой вейзмир, шо мне делать с этим несчастьем!

Мама еще не знала, что ее старшая дочь не просто несчастье, а настоящее горе для семьи. И не одной.

Белобрысый – Иван Несторович Беззуб – оказался единственным внуком казацкого полковника. Он был до безобразия упрямым – весь в деда: и именем, и богатырской фигурой. На этом, впрочем, фамильное сходство заканчивалось. Внук был равнодушен и к сражениям, и к гулянкам. Барышень игнорировал, алкоголь перепробовал у деда весь и объявил, что ему не вкусно. Ваню интересовали только механизмы, инструменты и эксперименты с ними. Он выучил на память весь энциклопедический словарь издательства Плюшара, собрал по газетному фото из французской шелковой гардины и корзины для яблок подобие воздушного шара и благополучно подпалил его вместе с грушей во дворе, а пока получал от отца розгами, рассчитывал силу удара и сопротивление кожи. Он модернизировал дедовский порох всевозможными добавками и управлялся с фамильным оружием с закрытыми глазами. Стрелял Ванечка отлично, но его интересовало только влияние ветра на траекторию полета. Вообще полеты и были его главной и пока единственной страстью. Быть бы ему книжно-лабораторным червем, если бы не порода и казацкое воспитание.

Дедушка-полковник, рубака и гуляка, обеспечил семье первичный капитал в таком объеме, что мог сосредоточиться на высоком – производстве авторских наливок и не менее авторского самогона. Между дегустациями и тесным контактом с личным женским составом от кухарки до горничной он успевал заниматься воспитанием наследника в лучших традициях Черноморского казачьего войска. Родившемуся Ванечке не повезло – его дед Иван был не просто полковником. С выгоревшим до ослепительно-белого чубом на дубленом черепе дед в свои сорок пять состоял из пяти пудов чистых жил без капли жира. Всю молодость он провел на Черноморской кордонной линии и не кем-нибудь, а пластуном. Пластуны – казацкий аналог «ниндзя» – были беззвучны, коварны и невероятно выносливы. Пролежать не шевелясь три дня в засаде, нейтрализовать арапником и унести с привала целый отряд черкесов, выбить одним ударом бича из седла противника было для него обычным делом. Пластуны наводили такой ужас на крупные отряды и мелкие банды, что их даже не преследовали – себе дороже. Беззубу – а фамилию беглый крепостной пацан Ванька получил за первую боевую потерю – через десять лет надоело ползать по камышам, и он подался в конный полк, который через пару лет и возглавил. Там же обучился вольтижировке. Где-то между походами, на дальних хуторах после долгих и веселых возлияний он проснулся под неудобными вилами у горла и под ними же, ухмыляясь, пошел под венец с лишенной накануне невинности и совершенно счастливой хозяйской дочкой. На хутор из-за военных походов казак наведывался не часто, но с богатыми гостинцами, к рождению и воспитанию сына отнесся без должного внимания. Сынок был похож на мать – круглолицый, пухлый и медлительный. Какой из него казак? Вот и упустил Иван безнадежно единственного отпрыска. И если бы не русско-турецкая война, а точнее громкий конфуз из-за частой порчи «сердобольных сестер» из окрестных монастырей, то Беззуб так бы и не остепенился. Но пришлось сменить черкеску на домашний халат. Зато внук, его точная копия, получил дедовской заботы сполна. Физвоспитание в девятнадцатом веке было суровым, но чрезвычайно эффективным. Ключевая вода очень бодрит. Особенно после ночных возлияний. Поэтому дед Иван начинал утро с двух ведер холодной воды. Первое – для внука, второе – для себя. Если наследник не выходил на побудку – ведро выливалось прямо в постель. Затем полтора часа фланкировки и подъем гирь. Трижды в неделю вместо гимназических глупостей Ваню ждали пластунские секреты с практической отработкой. Маму Ванечки, вечно поникшую и тихо шелестящую о чем-то своем, вообще во внимание не брали. Чахлая панночка – что с нее взять. Отец, Нестор Иванович, пропадал на работе – еще бы, три крупные лавки плюс торговля зерном. Он был любезным, осторожным и дальновидным – полная противоположность полковнику. Нестор был счастлив, что вырос на тихом зажиточном хуторе, без отцовской муштры, рядом с деловитой матерью. Он спокойно, без надрыва скользил по поверхности жизни, аккуратно обходя все подводные камни, омуты и водопады. У Нестора вообще вся жизнь была по плану и по часам. Даже жену он долго и придирчиво выбирал не по любви, а по набору качеств – чтобы настоящая дворянка, с манерами и обмороками, с тонкой кожей, светлыми кудрями. А когда выбрал, долго и упорно ухаживал, пока не сдалась. Любил ли он Ванечкину мать? Скорее просто был доволен. Ею и собой. Она внешностью и происхождением была для него очередным символом успешности – как золотые жилетные часы и дорогой костюм. Нестор был недалеким, но не злым, и старательно приумножал семейное благополучие с робкой надеждой уйти лет через пять на покой в мужской алко-клуб деда. Сына любил, но был рад, что воспитанием занимался казачий полковник, потому что был далек от страстной одержимости обоих Иванов. Он и для сына спланировал отличный торговый путь. Но – увы: подросшего Ванечку экономические закономерности и влияние колебаний рынка на траекторию прибыли совершенно не заботили. Дедушкина муштра пошла на пользу, но кроме привыкания к постоянным нагрузкам ни любви, ни интереса так и не вызвала. Знакомства с перспективными дочерями из дружественного и конкурирующего бизнеса заканчивались регулярным провалом. Ванечка включал дурака и таращился в угол, как кот на святочных гаданиях.

Поэтому, когда во время ужина наследник отложил вилку и сообщил тарелке: – Хочу жениться, – дедушка и папа проявили внезапное единение и радовались два штофа подряд, пока не спросили, кто же эта удивительная прелестница, покорившая Ванечкино сердце, и не пролетала ли она на воздушном шаре или, в крайнем случае, на метле перед его мезонином.

Ванечка, точно повторив жест деда, подпер кулаком щеку и задумчиво произнес:

– Нет, но она тоже по земле мало передвигается. Оба раза видел ее довольно высоко.

В столовой звенела тишина. Мама тихонько заплакала.

Дедушка Иван еще выпил и взял инициативу в свои руки:

– Ну и кто эта лебедь белая?

– Ну-у… скорее галка, – уточнил внук.

Дедушка блеснул глазами:

– Она хоть баба?

– Конечно барышня! Хотя скорее черт в юбке!

– О, это по-нашему! Выпьем!

Идиллию нарушил отец:

– Девица, надеюсь, из благородных? Или из купеческих?

– Я точно не знаю… Ее отец, кажется, священник… ну, этот… еврейский. Раввин.

Кто сказал, что мужчины бесчувственные существа, никогда не видел, как за одну фразу может трижды поменяться в лице казачий полковник.

– Кто?!!!..

– Фира Беркович.

Это пронзительное, как визг двуручной пилы, имя разбило все семейные планы. Мечты о слиянии капиталов или даже возможном дворянстве были заживо похоронены под обгоревшей грушей рядом с Ванечкиной карьерой военного и торговым представительством в Европе.

Пять стадий проживания горя смогут внятно сформулировать только через семьдесят шесть лет, но хрестоматийные отрицание, злость, торг, депрессию и принятие семья Беззубов полноценно проживет всего за неделю. Возможно, помогли хобби деда и деловая гибкость отца. На стадии торгов два поколения Беззубов предложили наследнику неслыханно-недосягаемую юношескую мечту всей жизни, козырного туза – деньги на поездку в Великобританию для знакомства с Королевским аэронавигационным обществом… Ванечка тяжело вздохнет и откажется.

Пока папа подсчитывал моральные и материальные убытки, дед сказал:

– Ну бог с вами, выкрестится – обвенчаем и прокормим. – А потом, заглянув внуку в глаза, уточнил: – Она же согласна креститься?

Ванечка, не отводя взгляда, ответил:

– Она пока не знает.

– Чего пока не знает?

– Ничего. Обо мне ничего пока не знает.

Домашние запасы спиртного заканчивались катастрофически быстро. Давно не ласканная полковником прислуга в голос горевала вместе с хозяевами.

– Ну, может, еще обойдется, – уговаривал себя Иван Несторович-старший, наливая стакан с горкой. – Наш-то Ванечка к бабам подхода никакого не знает. А девка там – огонь, куда нашему инженеру.

– Барин, а вы-то откуда знаете? – поинтересовалась особо приближенная кухарка.

– Галинка, ну ты забыла, кто я? Что там того жидовского забора? Сходил я вчера, разведал, в окна посмотрел. Нищета кромешная, но чисто. Унылые они все, как рыбы в тазу, а вот девчонка бедовая, с перцем. Я Ваньку понимаю, тоже бы по малолетству на такую глаз положил. Как там в романах нашей панночки пишут – «фам фаталь»? Вот это про нее. Знаешь такую женскую породу, которая мужиков последних мозгов лишает? Чует мое сердце – ей деньги нужны, славы хочется, свободы… Короче, не по Сеньке шапка. Не справится наш Ванька с такой, сильно он в отца правильный да скучный. Такую разве что на слабо5 раздразнить можно. Ей вызов надо бросить, а потом приручать потихоньку.