Одесский юмор. XXI век
Шрифт:
– Отдашь толстому немцу, – бросил, уходя, плотник.
Не прошло и десяти минут – является герр Шмидт. Признав в нем по описанию Кузьмича «нужного» немца, Надежда Алексеевна протягивает ему балалайку. Толстяк ее не берет и требует свой инструмент. Послали за Кузьмичом. Создавшейся ситуацией заинтересовался проходивший с обходом судна капитан.
– Твоя работа? – спрашивает он подошедшего Кузьмича.
– Моя! – с гордостью отвечает народный умелец.
– Кто дал команду? – продолжает интересоваться капитан.
– Лыс… э-э-э… Василий Петрович.
– А-а-а, – протянул капитан и недобро прищурился: – Наш знаток немецкого языка? Тогда все ясно!
Кое-что начал уже понимать и герр Шмидт, из-за чего срочно вызвали врача, дали что-то успокоительное… А тут уже благо и трап опустили, по которому дюжие матросы бережно свели впавшего в прострацию Шмидта и передали в объятия встречающей его жены. От балалайки он категорически отказался и прокричал в сторону судна нечто, от чего доброе лицо фрау Шмидт покрылось багровым румянцем.
Балалайку по акту передали в судовой киоск. Ничего не подозревающего Василия Петровича, который в это время подошел к бюро информации, не на шутку осерчавший Кузьмич громко обозвал «старой перечницей» и еще вдобавок «лысым козлом», после чего Ляпкин, почувствовав, что произошло что-то ужасное, мгновенно ретировался и заперся в каюте.
Когда судно пришло в Одессу, он с чемоданом в руке сбежал по трапу, ни с кем не простившись.
Герр Шмидт теперь всем рассказывает о русских жуликах, подменивших его балалайку с автографами. А Василий Петрович с флота ушел. Говорят, работает в бюро путешествий и экскурсий. Охранником…
Странные эти немцы…
Уж и не знаю, почему вспомнилась мне эта давняя история, произошедшая лет сорок назад. Тогда весной в одесский порт прибыли специалисты одной немецкой компании для монтажа изготовленных ею же зерноперегружателей. Приезду немцев предшествовало совещание у начальника порта, на котором была поставлена задача всячески содействовать работе иностранных монтажников, скрупулезно выполняя все пункты подписанного ранее контракта. Оно и понятно – в отличие от нас, пребывавших в дремотной эйфории наступления не сегодня завтра светлого будущего в виде коммунизма, немцы расслабляться себе не позволяли, аккуратно считая каждую копейку (по-ихнему – «пфенниг») и ревностно выискивая любое нарушение контракта с нашей стороны.
Отказавшись от услуг гостиницы «Интурист», пришельцы в элегантных спецовках, раздражавших глаз на фоне замасленных и обязательно рваных фуфаек местных пролетариев, буквально за несколько дней прямо на причале смонтировали для себя из специальных контейнеров целый городок – с жилыми помещениями, кухней, столовой и даже… баром. Изумлению приходивших на стихийные экскурсии портовиков не было предела: все собираемые для городка конструкции монтировались удивительно легко, даже кувалда для подгонки не требовалась! И, самое интересное, работали вроде бы не спеша, «валиком», а результата достигали в кратчайшие сроки. Причем какого результата! Вот немчура!..
Потом на причале появились аккуратные, как на фотографиях в заграничных журналах, верстаки – с подведенной электроэнергией, тисками и массой различных инструментов – всякими там гаечными ключами, отвертками, струбцинами… Словом, работай и получай удовольствие…
Первый рабочий день начался ровно в восемь по удару колокола. Чтоб работалось веселее, из установленного на краю верстака кассетного миниатюрного магнитофона, каких и не видывали в порту, лилась добротная джазовая музыка. Точно в полдень – опять же по колоколу – немцы, все как один, разом положили на верстаки инструменты и, даже не выключив магнитофон, отправились подкрепиться в свою столовую, где к этому времени их уже ожидали на сервированных столах дымящиеся паром тарелки. Поскольку не нужно было толкаться в очереди, обливая друг друга гороховым супом и крепким матом, на прием пищи уходило всего тридцать минут. Тот же колокол извещал о начале второй половины рабочего дня, и немцы, докуривая на ходу свои импортные сигареты, потянулись к рабочим местам.
Здесь последовала общая немая сцена – совершенно немая, не нарушаемая даже магнитофонной джазовой музыкой. Выражая всей своей пухлой немецкой физиономией несказанное удивление, бригадир в сопровождении переводчика (сам-то по-русски, кроме «карашо» и «спасиба», ни бельмеса сказать не может, иностранец занюханный) отправляется на поиски старшего стивидора из местных, отвечающего за контакты с немцами.
Старшего стивидора Буряка на месте не оказалось: обед, святое дело. Появился он минут через сорок после окончания перерыва (А что такое? Имеет право: у него ненормированный рабочий день!) и долго не мог врубиться в очень странную речь переводчика. Думаю, что любой из нас, окажись он на месте этого стивидора, тоже не сразу сумел бы понять, чего от него хотят.
– Наш с вами контракт не предусматривает уборку с причала на время обеденного перерыва инструментов, – очень убежденно говорил переводчик. – Кому он мешает, и для чего это нужно, если перерыв длится всего полчаса? Вы нарушили контракт, потому что теряется время на неоправданный перенос инструмента…
Здесь что-то буркнул бригадир, и переводчик добавил:
– Даже для чего-то магнитофон убрали…
Ничего не понимающий старший стивидор Буряк вместе с надоедливыми иностранцами выходит на оккупированный немцами (в этот раз – в мирных целях) причал.
– О каком инструменте вы говорите? – недоуменно осматривается стивидор. – Где он?
– Вот и мы интересуемся, – приглушенным эхом отвечает немецкая сторона, – где он?
В этом месте до Буряка начинает медленно доходить весь кошмар ситуации.
– А может, его ваши ребята сами припрятали? – с робкой надеждой мямлит старший стивидор.
– А зачем нам его прятать? – после короткого совещания с бригадиром говорит переводчик. – Ведь мы же работаем на охраняемой территории…
В общем, скандал получился – тот еще! Срочно вызванная из Водного отдела милиции оперативная группа сотрудников произвела тщательный досмотр близлежащих помещений, но ничего такого, кроме нескольких десятков килограммов импортных апельсинов, пары рулонов импортной же ткани и нескольких ящиков с тушенкой, не нашла. Посыпались выговоры с лишением премий, понижения в должностях…
К чести немецких компаньонов, они довольно оперативно подвезли новый комплект инструментов, но поставили на месте монтажных работ собственную охрану. Вскоре работы были продолжены и завершены в сжатые сроки. Зерноперегружатели прекрасно проявили себя, внеся достойный вклад в осуществление Продовольственной программы на территории одной шестой части нашей планеты.
…В конце 1970-х, побывав в немецком порту Гамбург, куда наш белоснежный лайнер «Максим Горький» зашел в док на ремонт, я еще раз увидел, как местные работяги безалаберно оставляют на рабочем месте свой инструмент, отправляясь на перерыв. И меня буквально поражает не столько эта детская, провоцирующая нормальных людей доверчивость, сколько полное безразличие к лежащим без присмотра достаточно дорогим инструментам проходящих мимо. Ну народ! Как это – пройти и не взять то, что, как говорится, плохо лежит?! Вот и получается: что для немца хорошо, для нашего человека – «дуже велика спокуса»…
А еще майор!
Как все «канавские» мальчишки, я стремглав мчался на звуки маршировавшего впереди колонны курсантов среднего мореходного училища оркестра, два раза в день – до и после занятий – проходившего мимо нашего дома в начале Канатной. Впереди оркестра вышагивал, величественно дирижируя, статный пожилой красавец. Его руки, одетые в ослепительно белые перчатки, завораживали не только идущих за ним строем музыкантов, но и мгновенно собиравшиеся толпы зевак. Он достаточно заметно прихрамывал, но это никак не убавляло царственности его походки.