Чтение онлайн

Так ласков стал со мною кок, так нежен, что допустил в святых святая — на камбуз, что рядом был с дверью порохового погребка и склада оружейного. Там, выпивая с ним из тайных запасов капитана прекрасное французское вино взамен той рвотной массы, что команде предлагалась, мы подружились с ним. И он поведал мне, как капитан и офицерская верхушка намереваются пополнить запасы корабельной казны, чтобы матросы только им никаких вопросов не задали.

Упившись, кок задрейфовал среди кастрюль, мешков муки и связок лука. А я пробрался не без труда в оружейный склад и пополнил наши запасы пороха и оружия. У прочих постарался, насколько быстро вышло, выбить кремни. И прихватил с собою пару арбалетов с десятком стрел. Мне выйти удалось так незаметно, потому что по палубе на час примерно выпускались погулять частями пассажиры бледные из трюма: мужчины и женщины с детьми.

Мы ждали нападенья ночью, поскольку капитан хотел все сделать тихо и не посвящать команду в дела свои. За ночью ночь не спали мы и ждали стука в дверь, или другой сигнал о нападении. Дверца была доскою тонкой, и нисколько на ее защиту не мог надеяться тот, кто за ней бы спрятаться решил. И щели между каютой нашей и капитанской достаточно широки, чтоб обоюдно друг за другом наблюдать.

Вот с утра не вышел Мартиросса на палубу, а я принялся со вздохами и жалобами слоняться вокруг камбуза на виду у капитана, что на мостике стоял, и сетовать на жалкую кормежку, что лишила последних сил моего и без того страдающего брата. Горячка и тоска по отцу снедает его слабое здоровье. И так до тех пор я сокрушался, пока не обронили капитан и боцман меж собою хитрых взоров, и улыбочкой лукавой им не ответил штурман.

А ночью между вздохами и стонами наблюдал за щелью Мартиросса, где во тьме блестела пара глаз. Потом открылась и закрылась дверь, и выскочили мы немедля, и сокрылись в углу каюты капитанской, полагая, что во тьме вершиться будут темные разбойные дела.

Вернулись вскоре трое хитрецов, чтоб поделить им меж собою богатый куш, что прятали от них два брата-пассажира. И думали они закончить все без шума и в руках двоих блеснули длинные ножи, а капитан в дверях остался своей каюты.

Дверь выбили, вскочили внутрь и выбежали тут же, не найдя там никого. И тут же с Мартироссой мы метнули свои ножи. С воплем хриплым упали двое, схватясь за горло и заливаясь кровью. Капитан же, такое видя, с криком побежал, но ловкий Мартиросса пробил медный его панцырь пулей, поскольку блеск металла выдал в лунном свете, как, в отличие от офицеров, был готов ко встрече с нами капитан. И он упал, и покатился по палубе его шлем под ноги прямо тем матросам, что с коком вместе ждали на корме, когда те трое сделают свое ночное дело.

Мы оказались против толпы, вооруженной оружием негодным. Мы же с Мартироссой готовы были и уложили еще двоих, пока они возились со своими ружьями без кремней.

В каюте капитана достаточно было оружия, припасы были, и день мы встретили еще живыми. Но не в манере Мартироссы было сидеть, обороняясь, взаперти, за дверью. Он вылез через окна и, за снасти цепляясь, обошел противника и нанес урон, перепрыгнув через борт за спиной у жадной своры.

Услышав крики, дверь открыл я и тоже выскочил. Что может сделать против двух бойцов, так закаленных временем и множеством сражений, десяток жалких и трусливых псов? Оставили мы четверых, чтоб было кому со снастью управляться. Остальных скормили рыбам.

Вновь Мартиросса был резов и подвижен. Так битва развлекла его, что он опять стал весел и приветлив со мной и грозен с людьми.

Из пассажиров нашлись немногие, что могли работу делать пропавших в море. Так плыли мы два месяца, и тревожила меня одна лишь мысль, как сможем избежать мы по прибытии такого множества свидетельств преступления: захвата корабля и гибели команды. За меньшее деяние без слов рубили головы на плахах.

День приближался, когда был должен показаться берег низкий, и часто скользили мимо нас чужие корабли. И я не смог придумать ничего, что могло бы нас спасти, что нам позволило бы избежать возмездия. Но Мартиросса был беспечен.

Вот ночью, выдав накануне всем пассажирам и команде вина из оставшихся запасов, куда подсыпал он то зелье, которым жрецы подземной сокровищницы потчевали рабов своих, он дал мне знак не пить со всеми.

Когда уснули все, мы погрузились в шлюпку с запасом небольшим воды и пищи и тихо отгребли от корабля. Немного даст нам это, поскольку по следу нашему пойдет погоня. Будем мы скрываться, будем имена менять, а притворяться Мартиросса не умеет. Но делать нечего, так повернулась к нам судьба.

Вот отгребли подальше, и бросил весла Мартиросса и сел, на корабль глядя, который остался тихо плыть по волнам. И грохнуло на корабле, потом еще! И пошел ко дну он с остатками команды и пассажирами его!

Я вскрикнул в ужасе, представив крики женщин и детей, которых разрывало на части взрывами, и в черную бросало воду!

Помутилось у меня в уме, и я упал на дно, весь содрогаясь. Но Мартиросса улыбался. И понял я, что не случайность людей сгубила, а умысел.

Мартиросса греб, я тоже сел на весла. Стремились мы отплыть подальше от горящих на воде обломков, чтобы случайно проходящие суда нас не заметили.

Не видел я глаз его, когда рассвет открыл на горизонте берег и серый туман рассеялся над легкою волною, поскольку сидел он позади меня. И у меня мелькнула мысль, что не окажу сопротивления, если решит он и от меня избавиться.

И вспоминал я в те часы, пока гребли мы молча, ни словом не обмениваясь, давнее его то преступление, которому обязан я спасением. Еще задолго до того, как он свое открыл мне имя на берегу чужого континента, на крае пропасти, между звездами и бездной, я знал, что он — Дамиан Мартиросса. В тот день, когда он с кличем боевым пронзил копьем пирата-сицилийца. Но все семь лет он был защитником моим, единственным мне другом, которого любил я.

Таким героем-полубогом он был в глазах моих, титаном мощным, другом бескорыстным и верным, орлом бесстрашным! Отвага в боях, когда он первым бросался на врага, мудрость и терпение в лишениях, самоотверженность и дружба!

Не мог поверить я, что смел он совершить те гнусные злодейства, в которых обвинил его Максим Коррадо, судья, что миловал меня и многих со мною. Не мог он убивать детей, не мог терзать несчастных тел, не мог он своей убить и обесчестить сестры! И мрачно он молчал, и принял на себя вину без слова оправдания из гордости одной, покрывая того, кто был виновен!

Так думал я все годы и втайне надеялся, что убийцей был Сиквейра! И не открылись у меня глаза, когда на смерть жестокую обрек он друга детства — Теодора, Сиквейры брата, сына благородного судьи Коррадо, который жизнь спас Мартироссе!

Теперь я понял, что это всё он совершил, как совершил сейчас. И всего ужаснее, что ни в малейшей мере в этом не раскаивается он! И нисколько совесть его не укорила! И, наверно, даже он понять не может, отчего я в ужас впал такой!

Мне легче было умереть, чем уяснить все темные глубины его таинственной души! И с ужасом я ждал, что скажет он мне в оправдание свое, как объяснит, чем прикроет, как попытается смягчить такое подлое деяние!