Чтение онлайн

Ичиро сделал первый мучительный шаг. За ним следующий, и еще, и еще… Тяжело дыша, с хрустом в тонких пятках, он доковылял до помоста и рухнул на колени перед старейшиной.

– Теперь ешь, как человек! – старейшина поставил перед ним поднос. В миске был дымящийся рис, рядом лежали палочки.

Асакава, с трудом сгибая пальцы, взял палочки в лапы. Эту на один, вторую – в другой… Но большой палец был слишком короткий, и палочки все время выпадали. Видя его все новые и новые попытки, старейшина стал хмурить брови и поглаживать усы. Понимая, что вот-вот себя выдаст, Ичиро проткнул натянутую между пальцами кожу насквозь. Как же больно быть человеком!..

Палочки, наконец, легли в лапу, и, роняя капли крови в свежий рис, Асакава поймал комочек и сунул его в пасть. Священник хотел было возразить, но старейшина жестом остановил его:

– Злой дух не стал бы вредить себе.

– Злой дух хитер, – смущенно отозвался священник, – но глотку ему обжигают священные звуки. Молись!

И Ичиро стал молиться. Не в ладах с языком, он тянул звуки «хум» и «ньям», «тхам» и «чхонг», как когда-то учил его отец, и касался лбом деревянных досок. При каждом подъеме на его хребет будто обрушивались горы, горло пересохло, как старый колодец, но Асакава продолжал петь священную мантру.

Священник слушал и кивал в такт. Старейшина одобрительно поглаживал усы и, когда Ичиро закончил, хотел воздеть руку, но доктор остановил его:

– Кто ты: кот, думающий, что он человек, или человек, думающий, что он кот?

– Я – Ичиро Асакава, человек, думающий, что он человек…

Доктор удовлетворенно кивнул и посмотрел на старейшину.

– Злой дух изгнан! – торжественно объявил тот. – Дом Асакавы очищен от проклятия нэкоматы!

– В честь этого великого дня, – продолжил счастливый отец, выходя из толпы, —прошу быть гостями в моем доме!

Люди торжествующе закричали и ринулись в дом Асакавы. Среди них шла и мать, чьи слезы радости блестели на заходящем солнце. Доктор что-то горячо обсуждал со священником, тыкая в него пальцем, а отец вел старейшину под руку, на самое почетное место.

«Правда ли я вернул свой облик?» – подумал Ичиро, видя всеобщее веселье. И от этой мысли ему стало грустно – ведь не будет больше охоты на бабочек и праздного безделья, вернется душная контора и чернила на лапах.

Храм быстро опустел, и Ичиро остался совсем один. Он попытался встать на ноющие ступни, но тут же упал. Кое-как дохромав до пруда, он принялся пить с водной глади. Затем он вгляделся в воду и улыбнулся своему отражению. Из воды на него смотрел рыжий кот с обстриженной на макушке шерстью, грустным желтым взглядом и усами, длинными, как рыболовные удочки.

2016 г.

Я нашла его, умирающего, в один из безветренных солнечных дней, что бывают в горах после крутого бурана. Он молился и почерневшими пальцами загребал снег в синий от холода рот. Несчастный путник, принявший на себя весь гнев седобрового Кайлаша – сердца мира. А если сердце так жестоко к невинным людям – что уж говорить о самом мироздании, в чьих чертогах оно застыло? Каменное и ледяное, полное лишь злобы и горечи, уже который год Кайлаш убивает десятки паломников, ищущих монастырь в одной из его пещер.

– Нет, Кайлаш, он мой! – кричу я, не сводя глаз с угрюмого пика, подпирающего само небо. Гора безмолвно хмурится застывшими снегами. Она знает, что вокруг – все вечно. Вечный снег, вечный холод, вечная смерть. И ей остается лишь ждать, когда мы оба погибнем под синим платьем Шивы.

Я взваливаю несчастного себе на спину. Задубевшая от холода кожа скрипит, снегоступы уходят в сугробы до икр. Почему он такой легкий? В полушубке, в собачьих унтах, но по весу – будто тащу молодого марала. Под нашей тяжестью белая шелуха хрустит и ломается, моим шагам вторит глухое скалистое эхо.

– Он мой… – повторяю я весь путь до своей скромной хижины. Наконец-то я смогла кого-то спасти.

Совсем юнец…Как забрел сюда, так далеко? Без припасов, зимой? Знаю – искал Брахму, просветление, а наткнулся на смерть.

Красивый. Жаль, что послушник – в дырявой сумке я нашла четки, молельную чащу и пару окаменевших хлебцов. Сбежал из родного храма? Или же изгнанник?

Ворочается на соломенной постели, открывает глаза – голубые, как снег в сумерках. Смотрит на свои руки. На левой осталось три пальца, на правой – четыре. Ты еще свои ноги не видел, мальчик…

– Пей.

Я протягиваю ему отвар из весенних трав. Он жмурится, сглатывает слезы. Берет в изуродованные руки миску и делает жадный глоток. Питье обжигает простуженную глотку, он задыхается. Сгибается в узел на постели, кашляет. Я сажусь рядом, солома подо мной проваливается. Забираю миску и сама вливаю в его рот.

– Пей, заблудший.

– Я не заблудший, – хрипит он и смотрит на меня с ужасом. Будто не благодарен за спасение, будто это я завела его в горный буран. – Я ищущий.

– Пей, ищущий, – улыбаюсь ему. Глажу по спине, словно могу успокоить. Но ничто не уймет жажду знания в уме послушника. Ничто не обуздает жажду просветления в его молодой душе. – Тебе не найти Учителя, не найти монастырь под Кайлашем. Возвращайся туда, откуда пришел.

– Некуда возвращаться, – шепчет он и засыпает неспокойным сном.

– Я должен найти его, – говорит он упрямо. Вертит головой и хмурится, когда я начинаю перечить. – Ты ведь знаешь, где он, отчего не проводишь?

– Я не знаю, – лгу.

Он молод, мне его жаль. Не хочу, чтобы он губил свою жизнь в стылых стенах вечного знания. Без любви, без счастья, в принесенной богами пустоте.

– Значит, я сам.

Говорит тихо, смотрит грозно. Отворачивается. Собирает вещи, и даже не просит еды в дорогу. Беспалые ноги обматывает кусками от монашеской робы, чтобы ставшие велики унты не слетали в пути. Перекидывает сумку через плечо. Держится гордо, будто не монах вовсе – воин, генерал тибетской армии… Шут.

– Стой, – выдыхаю я, не в силах стерпеть, – дождемся лета и пойдем. В буран туда не пробраться!..

– Летом снег растает, мы не поднимемся на нужную высоту. Нужно идти сейчас, пока он еще плотный. – Как настойчив! Мне становится не по себе от его уверенности. Но он прав – летом ледяные тропы уходят вниз, и нам не обойти гору. – Я иду или с тобой, или один.

– Через два дня, – мне больше нечего сказать.

Путь до монастыря не близок – месяц, если повезет с погодой. А если не повезет?