Чтение онлайн

Алисон была уверена, что благодаря ее красноречивым объяснениям она и Сэм представали перед окружающими благополучной семьей, в которой каждый из супругов обладает достаточной свободой для того, чтобы заниматься тем, что ему по душе, и в которой счастье каждого из супругов отдельно имеет большее значение, чем совместное счастье. Она считала, что они кажутся всем идеальной парой, в которой каждый обладает независимостью и отнюдь не должен жертвовать собственными интересами, и что их брак — пример современного подхода, свободы и терпимости. Алисон казалось, что она пользуется гораздо большей свободой, чем ее подруги, потому что в любой момент может заняться тем, чем хочет, даже не ставя в известность мужа. Она имела возможность всегда поступать так, как сама считала нужным, не зависела от того, во сколько ее муж придет сегодня домой на ужин и захочет ли он погулять со своей супругой, с детьми или с собакой. Не зависела она и от того, договорятся ли они с Сэмом сходить куда-нибудь вдвоем, когда он придет с работы, станут ли они обсуждать, куда поедут в отпуск и как им лучше развлечь своих детей, решат ли они отправить детей в летний лагерь или же продадут свой автомобиль и купят вместо него джип, чтобы выезжать всей семьей по субботам и воскресеньям на природу. Ей не нужно было ждать Сэма дома с ужином, стоящим на плите, — потому что муж почти никогда не ужинал дома. У них с Сэмом это было не принято. До сего момента Алисон считала такое положение вещей вполне нормальным и, ужиная одна или с детьми, отнюдь не скучала по Сэму. У нее ведь было то, что ей нравилось: она ходила за покупками в дорогие магазины, то и дело проводила утро в салоне красоты, участвовала в мероприятиях, устраиваемых школой, в которой учатся ее с Сэмом дети, или местной церковью, помогала подругам организовывать во второй половине дня чаепитие или коктейли — зимой в доме, а летом в саду. И всегда при этом она была одна, без мужа. Кроме того, Алисон не очень-то и нуждалась в Сэме. Рядом с ним она не могла вести себя так, как ей хотелось, — рядом с ним она только и делала, что следила, как бы он не нагрубил кому-нибудь, как бы он слишком много не выпил и как бы он не заснул от скуки и не начал храпеть, А еще, когда она являлась на какое-нибудь мероприятие вместе с Сэмом, ей по его настоянию приходилось уходить оттуда намного раньше, чем ей бы хотелось. Кроме того, когда Алисон, находясь в окружении подруг, что-то говорила, Сэм непременно морщился, ухмылялся, высмеивал ее или заявлял, что хватит нести чушь. Поэтому без мужа она чувствовала себя гораздо раскованней. Алисон играла роль, которую ей нравилось играть, и никто не считал ее глупой только потому, что она расспрашивала о новом украшении для сада или о недавно открывшемся магазине итальянских туфель и сумочек. А еще Алисон чувствовала, что Сэм весьма непопулярен среди ее знакомых, хотя те и встречали его очень радушно. Поведение ее мужа неизменно приводило к тому, что люди начинали его сторониться, а те, кто все же находился рядом с ним, чувствовали себя неловко.

Что же, черт возьми, она ощущает, глядя на эти фотографии? Впервые за долгое время Алисон не отреагировала так, как всегда, то есть не скопировала поведение какой-нибудь из своих любимых актрис в каком-нибудь из запомнившихся ей фильмов, а попыталась не спеша разобраться в своих чувствах. Однако как она ни старалась, ей в конце концов пришлось признать, что она не ощущает ничего. Вообще ничего. Она не любила Сэма. Впрочем, когда-то давно она его, возможно, и любила. А может, просто любила жизнь, которую он ей обеспечивал и которой она жила — жила в свое удовольствие. Она даже радовалась тому, что Сэм каждый день приходит домой очень поздно и они почти не общаются. Алисон чаще всего спала одна, потому что муж обычно укладывался спать в своем кабинете на первом этаже, где у него стоял диван-кровать — как раз на тот случай, если он придет домой слишком пьяный и не сможет подняться по лестнице. Сэм старался общаться с ней как можно меньше, и этому имелось объяснение: судя по фотографиям, которые она сейчас держала в руках, его вкусы в отношении противоположного пола были весьма далеки от того типа женщин, к которому принадлежала его жена.

Сэм был запечатлен с тремя разными женщинами на трех различных мероприятиях. Алисон снова вытащила фотографии из конверта, не обращая внимания на то, что находится в церкви. Здесь, впрочем, никто не станет заглядывать ей через плечо. В конверте лежало два десятка фотографий размером двадцать на пятнадцать сантиметров, на которых ее муж — иногда, правда, его лица не было видно, но она знала, что это он — развлекался с тремя экзотическими красотками: одна — узкоглазая азиатка, вторая — индуска, третья — негритянка. Все три выглядели роскошно — с пышными формами, в мало что скрывающих платьях с весьма откровенными вырезами. На одной из фотографий негритянка — с вывалившимся из выреза бюстом — обхватила Сэма ногами, а он уткнулся ей в грудь. Вокруг них находилось много мужчин и женщин, и все они вели себя примерно так же. Это, видимо, была какая-то развеселая вечеринка. И как только детектив умудрился сделать эти снимки? Может, он подкупил одну из этих вертихвосток и вмонтировал скрытую камеру в какое-нибудь из ее украшений? Или же проник на вечеринку под видом приглашенного? Алисон подумала, что в последнем случае детектив при выполнении порученного ему задания наверняка неплохо поразвлекся. На остальных фотографиях были запечатлены аналогичные сцены, хотя и не такие экспрессивные. Например, на одной из них Сэм, обхватив талию женщины, лизал ей шею (или же целовал грудь, или сжимал ее грудь обеими руками…). Снимков с откровенно сексуальными сценами, разумеется, не было, однако Алисон и без них вполне могла представить себе, что происходило между Сэмом и этими женщинами в какой-нибудь отдельной комнате на диване или кровати. Почти на всех фотографиях ее муж обнимал или тискал одну из этих красоток, а иногда еще держал бокал с алкоголем в руках. Ну и ну! И такое времяпрепровождение, судя по выражению его лица, очень нравилось Сэму.

Да уж, Алисон действительно с большим трудом узнавала на этих снимках человека, с которым спала в одной постели. С ней Сэм никогда не вел себя подобным образом. Она ведь никогда бы такого не позволила! Алисон попыталась заставить себя почувствовать отвращение или негодование, но у нее ничего не получилось. Что она сейчас ощущала — так это облегчение: какие-то незнакомые ей женщины выполняли вместо нее ее супружеские обязанности, причем, судя по фотографиям, им это очень даже нравилось. Во всяком случае, гораздо больше, чем ей самой.

Чувствовала ли она себя обманутой? Преданной? По правде говоря, нет. Алисон воспринимала эти фотографии так, как будто на них был изображен не отец ее детей, а какой-то незнакомый ей человек. Сколько она ни копалась в своей душе, она не обнаружила там боли и негодования, которые ожидала найти. Слезы не наворачивались ей на глаза, и она не испытывала ни гнева, ни досады, ни стыда — в общем, ничего такого, что считалось бы естественной реакцией женщины, оказавшейся в подобной ситуации. Единственное, что ей казалось сейчас важным, — это сохранение после предстоящего разрыва с Сэмом того уровня жизни, который имелся у нее до сего дня, а полученные ею от детектива фотографии вполне могли ей в этом помочь. Перед своими подругами она предстанет как уже совсем другая Алисон — сильная, непреклонная, способная не спасовать перед трудностями. Она была уверена, что они будут смотреть на нее уже не с состраданием, а с восхищением… По правде говоря, не только ее муж работал в Лондоне: мужья по меньшей мере трех из ее подруг тоже там работали, и они, возможно, кое-что знали о том, как ведет себя Сэм.

«Бывший муж». Алисон мысленно произнесла эти слова, чтобы узнать, что она при этом почувствует. «Бывший муж. Мой бывший муж». Она показалась самой себе умудренной жизненным опытом женщиной — женщиной, которая уже пожила на белом свете, но у которой при этом впереди еще целая жизнь. Она почувствовала себя невероятно привлекательной, сильной и самоуверенной, почувствовала себя зрелой женщиной, женщиной в расцвете лет. Да, не может быть никакого сомнения: развод для сорокалетней женщины — это как раз то, что позволяет ей придать своей жизни новый смысл и начать все сначала.

Наконец разобравшись в своих чувствах, Алисон вышла из полумрака церкви на яркий свет июльского солнца и прогулялась немного по близлежащему парку. Она казалась себе Бетт Дэвис или Джоан Кроуфорд в какой-нибудь из их лучших ролей. Алисон шла решительным, но неторопливым шагом. На устах застыла легкая улыбка. Солнцезащитные очки скрывали победоносный блеск ее глаз. В руке она держала оружие, с помощью которого получит от Сэма все, что захочет, причем это оружие она раздобыла без особого труда. Прежде чем принять какое-либо серьезное решение, она спрячет эти фотографии в надежном месте и скажет Сэму, что ей необходимо отдохнуть несколько дней. Она отвезет детей к своим родителям в Девоншир, а сама отправится на юг Франции. Подумав о Франции, Алисон вспомнила, что ее свекровь, Виолетта, поехала туда с дочерью. А еще Алисон вспомнила, какое сильное раздражение вызвала у ее мужа вдруг резко окрепшая дружба между матерью и сестрой, а особенно их решение съездить вместе во Францию. Алисон попросит детектива «покопать» и в этом направлении. Сэм был в последнее время занят на работе чем-то очень-очень важным. «Дела, — говорил он, — очень важные дела». Алисон пока еще не выяснила, что у него за дела. Слышала, правда, что речь идет о каком-то клубе, но никаких подробностей не знала. Ну ничего, скоро она все выяснит.

Алисон решила, что после такого трудного дня ей нужно себя чем-то вознаградить, и, подойдя к проезжей части, остановила первое попавшееся такси.

— Пожалуйста, отвезите меня в Берлингтон-Аркейд.

Одри стояла перед лабиринтом Шартрского собора. Она прочла в пояснительном комментарии, что паломники в знак покаяния обычно передвигались по этому лабиринту на коленях. Лабиринт состоял из одиннадцати концентрических кругов, выложенных из каменных плит вровень с полом и не снабженных никакими ограждениями. Чтобы проползти на коленях, молясь, по всей его длине, составляющей двести шестьдесят два метра, требовался почти целый час. К счастью, в нынешние времена уже никто к подобным странным формам покаяния не прибегал. Однако, глядя на эти круги, Одри вдруг ощутила сильное желание опуститься на колени и поползти по лабиринту. Почему? Какие мотивы были у нее для того, чтобы ползать по лабиринту длиной в двести шестьдесят два метра? Одри на несколько минут задумалась.

«Если бы моя мама была больна, я могла бы попросить того, кто находится там, на небесах, и вершит судьбы людей, ее спасти и поползла бы ради этого на коленях».

Ее вдруг охватила дрожь от одной лишь мысли о том, что она может потерять свою маму. Виолетта всегда была частью ее жизни. Неотъемлемой частью. А имелись ли у Одри еще какие-нибудь мотивы, чтобы ползать на коленях по лабиринту? Сделала бы она это ради того, чтобы вернуть себе Джона?

Нет.

А ради того, чтобы спасти его, если бы он очень серьезно заболел?

Да.

Но ради того, чтобы вернуть его себе, она не стала бы ползать на коленях. Нельзя навязывать человеку судьбу, которая ему не нравится. Одри подчинила свою жизнь интересам Джона: она ничего не планировала исключительно для себя, все в ее жизни зависело от того, что хочет Джон, от того, в какое время он уходит на работу и возвращается. Если Одри когда-нибудь предлагала ему сходить вместе поужинать, чтобы отметить какую-то знаменательную дату или годовщину их совместной жизни (сам Джон никогда о годовщинах не помнил, а Одри его в этом ни разу не упрекнула, чтобы не показаться занудой), и при этом оказывалось, что у него слишком много работы и он не сможет вовремя освободиться, Одри испытывала такую досаду, что в этот день вообще не ужинала и даже не пыталась придумать для себя хоть какое-нибудь занятие. Однако она никогда не жаловалась: Джон начал работать в крупной транснациональной корпорации, а потому стал вращаться в высшем свете. Его чрезмерная занятость объяснялась ответственной должностью, на которой ему приходилось много «вкалывать», и огромной зарплатой, которую приходилось отрабатывать. Он уже почти достиг всего того, чего вообще мог достичь в своей жизни. Кто-то дал ему работу, о которой он мечтал, должность, о которой он мечтал, и зарплату, о которой мечтал далеко не он один. Теперь Джон общался едва ли не с элитой общества — то есть свершилось то, к чему он очень давно стремился. На чем, черт побери, основывались мечты Одри о домике в глуши, о саде, собаке, детях, о том, как они с Джоном будут бродить вечером по берегу реки, взявшись за руки и любуясь закатом, о пикниках и экскурсиях? Разве они когда-нибудь ездили вдвоем на природу с корзинкой для пикника? Откуда, черт возьми, у нее взялись мечты?

— Ну так что? Ты пройдешь по лабиринту или нет?

Слова Виолетты вывели Одри из задумчивости.

— Я размышляла над мотивами, которые могут заставить человека проползти на коленях по этому лабиринту.

— A-а… И к каким же выводам ты пришла?

— Ну… — Одри попыталась подобрать слова так, чтобы сказать правду, но не всю. — Я думаю, что люди могут сделать это, когда они надеются на какое-нибудь…

— Какое-нибудь что? — Виолетта вопросительно посмотрела на дочь.

— …какое-нибудь чудо, — договорила Одри, пытаясь подавить возникшее у нее чувство неловкости. — Или что-нибудь в этом роде. Однако для этого нужно быть очень набожным.