Одинокий тролль
Шрифт:
— Джерри!
Виллис поднял голову — это Кемпбелл прикоснулся к его плечу.
— Какой-то сукин сын только что поджег Сейнт-Джо, — сказал начальник полиции, и мэр закрыл глаза, представив, как огонь бушует в крупнейшей больнице города. — А Билл Маккэри только что сообщил, что Билтмор-Хаус горит.
— Спасибо, Хью, — негромко отозвался Виллис, глядя в окно на освещенный заревом город. — Делайте, что возможно.
На аэродроме ВМФ США Пэтаксент-Ривер царило чрезвычайное оживление. База морской авиации в Пэкс-Ривер была испытательным центром на юго-западной оконечности Мэриленда, в котором асы ВМФ и морской пехоты непрерывно заставляли новые самолеты и системы вооружения совершать невозможное. Однако «Хорнеты» F/A-18, стоявшие на взлетных полосах, входили в состав штурмовых эскадрилий VFA-432 и VFA-433, временно — пока «Теодор Рузвельт» не починится в Норфолке. Большинство пилотов не могло понять, почему они оказались в Пэкс-Ривер, но капитану Эду Стонтону причина была известна. Он стоял в воротах ангара, прячась от капавшего дождя; в руке у него дымилась кружка горячего кофе. Внутри ангара техники возились с его «Хорнетом».
Мысли Стонтона текли в двух различных направлениях. По специализации и склонности он был пилотом-штурмовиком. Именно к такой боевой задаче, которую ему предстояло выполнить, он и готовился на протяжении многих лет. Он знал, с каким противником придется иметь дело, и страстно желал отомстить за гибель «Кидда». Да, этого противника Стонтон в самом деле хотел уничтожить. В то же время капитана пугало вооружение, размещенное на его самолете. Он никогда на бросал подобных бомб! Да и никто, наверное, подумал он, никогда не бросал таких бомб, а ему, быть может, придется сбросить ее на американскую землю — причем туда, где будут находиться морские пехотинцы США! От этой мысли его желудок, несмотря на выпитый кофе, превращался в холодную, сосущую дыру.
— Командир!
Он обернулся: рядом с ним стоял его ведомый, лейтенант Джейк Фриско.
— Что, Джейк?
— Командир, что это за чертовщина? — По голосу Фриско было ясно, что он не верил официальной легенде, и Стонтона это не удивляло. Лейтенант был достаточно проницателен — впрочем, не нужно было быть гением, чтобы сообразить, что им повесили лапшу на уши. С тем, что происходило в обеих Каролинах, явно не могли справиться две эскадрильи «Хорнетов». Фриско показал пальцем на самолет и спросил изменившимся голосом:
— Почему они подвешивают нам…
— Джейк, не задавай лишних вопросов, — негромко посоветовал Стонтон.
— Но, командир, ведь это же…
— Я знаю, что это такое, лейтенант, — ответил Стонтон. — Закрой рот и молись, чтобы их не понадобилось пустить в ход, понял?
Сказано это было таким тоном, что Фриско замолк. Он еще раз взглянул на Стонтона, кивнул и отошел со смущенным видом. Капитан некоторое время смотрел ему в спину, а потом снова стал глядеть на самолет. Техники закончили работу и ушли. Стонтону показалось, что невинные на вид белые обтекаемые туши под крыльями неслышным шепотом сулят ему невообразимое могущество — сеять смерть или даровать жизнь.
Он отвернулся, отдал пустую кружку проходившему мимо матросу и отправился провести со своими летчиками последний — и на этот раз правдивый — инструктаж.
За спиной капитана мелкие капельки дождя блестели на поверхности двух «специальных боезарядов В83», укрепленных под крыльями его самолета. Чуть больше двух мегатонн стопроцентного разрушения…
Форт-Брэгг в Северной Каролине остался позади. С-17 с ревом неслись на запад со скоростью четыреста миль в час. Штурмовые вертолеты, передвигающиеся медленнее, взлетели раньше, чтобы присоединиться к самолетам у цели. В полумраке их десантных отсеков было тише, чем обычно: лучшие бойцы первой бригады восемьдесят второй дивизии отправлялись в настоящий бой. Их готовили воевать в любых частях света, но только не на западе Северной Каролины… Этого никто не ожидал.
Полковник Сэм Тайсон и его штаб летели в головном самолете. На них была камуфляжная форма, лица разрисованы черной краской. Тайсон знал, что две другие бригады, если понадобится, будут отправлены вслед за ними, а в боевую готовность уже приведена 101-я десантная дивизия из Восемнадцатого десантного корпуса. Знал он и еще кое-что: если для подавления беспорядков в штате потребуется такая огневая мощь, то с тем же успехом его можно было оставить на милость тех сумасшедших.
Он вздохнул и постарался успокоиться. Тот, кто придумал эти сиденья из натянутой на металлические трубы ткани, наверняка был садистом, подумал Тайсон в десятитысячный раз за свою службу. Хорошо хоть, им не придется прыгать прямо в пекло: по последним сообщениям, в аэропорту Ашвилла еще не стреляли.
Дик Эстон прислонился к вибрирующему фюзеляжу «Оспри» и закрыл глаза. Даже не глядя, он ощущал рядом присутствие Людмилы. Под камуфляжем на ней был гермокостюм и пуленепробиваемый жилет. Волосы Людмилы были забраны под шлем, а лицо закрашено черным, как и у Эстона.
«Оспри» были значительно лучше, чем грохочущие вертолеты, которыми он столько раз пользовался, подумал Эстон рассеянно. Да и летают раза в два быстрее. Он представил себе, как они летят по ночному небу, оставив позади моросящий дождь, надолго зависший над Леженом. Летят на запад, по направлению к Спрус-Пайн… Именно из Спрус-Пайна, находящегося на расстоянии примерно трехсот миль от Лежена, им предстоит совершить последний перелет.
Эстон постарался в подробностях представить себе, как все произойдет. Полетят они на небольшой высоте, стараясь прятаться за горами от сенсоров тролля. Из Спрус-Пайна «Оспри» направятся к Рилифу в Северной Каролине, а потом по долине Ноличаки-Ривер — прямо над тем местом, где произошло похищение плутония. Затем возьмут курс на Ривер-Хилл в Теннеси, повернут вдоль трассы Теннесси-81, пролетят над городком Кармен в Северной Каролине и с восточной стороны горы Шугарлоуф вступят в бой.
Одновременно транспортные самолеты «Геркулес» полетят из Спрус-Пайна прямо на запад, вдоль трассы US-19, затем наберут высоту и перелетят через горный хребет. На южном склоне Шугарлоуфа они высадят бронетехнику группы «Т». Скорость у «Геркулесов» выше, чем у «Оспри», да и путь им предстоит короче, однако подполковник Дикл с дотошностью часовщика рассчитала все таким образом, чтобы обе высадки произошли одновременно. По-настоящему беспокоило Эстона то, что должно последовать затем…
Он был уже слишком стар. Мысль об этом не покидала его. Он должен был остаться дома и предоставить руководство операцией Дэну, но не смог. Он полностью доверял Абернати и все равно не смог…
Отчасти по той же причине, которая некогда привела его в спецназ. Из гордости. Можно назвать это качество высокомерием или потребностью отличиться, но, как ни называй, суть одна: жажда быть лучшим, жажда совершить нечто такое, что имеет ценность в глазах знатоков. А ведь по сравнению с сегодняшней операцией все, что он совершил до сих пор, теряло свое значение. Такое же чувство, наверно, подумал Эстон, заставляет пожилых матадоров снова и снова выходить на арену, чтобы там умереть.
Правда, это была лишь одна из причин, по которым он не остался дома, причем не главная. Главная причина спокойно сидела рядом с ним, с безмятежным выражением на вымазанном черной краской лице. В кобуре на ее бедре покоилась единственная надежда планеты на выживание.
Самолет все глубже вонзался в черноту ночи, и Ричарду Эстону стало страшно. За себя. За Землю. И больше всего — за Людмилу Леонову.
Людмила взглянула на Дика, на его закрытые глаза, спокойное лицо… За свою долгую жизнь она знавала много воинов — на протяжении пятидесяти биологических лет она почти ни с кем, кроме воинов, и знакома-то не была, — но ни один из них не производил на нее столь сильного впечатления.
Возможно, потому, что ни с одним из них она не позволила себе сблизиться так, как с Эстоном. В глубине души она была возмущена тем, что он смертен. Впрочем, нет, возмущена — не то слово. Нужное определение подобрать было трудно, поскольку Людмила Леонова не отличалась сентиментальностью и не любила давать волю чувствам. В то же время она прекрасно понимала, чем обязана Эстону. Он спас ей жизнь и, что было не менее важно, поверил ей и заставил поверить других.
Он был беспощаден и нес смерть — такой же убийца, как и она сама. И при всем том он был нежен и раним. Она вспомнила выражение его глаз, когда впервые отдалась ему, — в них читалось неверие в собственное счастье, страх быть отвергнутым и решимость «не воспользоваться ее беспомощностью». Сначала она хотела лишь отблагодарить его, закрепить их дружбу кратким романом — ведь фусаилы по горькому опыту знали, что нельзя отдавать свои сердца смертным людям.