Чтение онлайн

Оплакивать надо не отдельные случаи дискриминации военной администрацией, а "жестокие поражения, нанесенные сионизму ввиду слепоты его руководства и, более того, в результате молчания ишува" [642] .

Эти отважные слова без сомнения были представлены Вейцману, когда он приехал в середине октября в Палестину после более чем годового отсутствия. Но с Жаботинским он этого не обсуждал. Они встретились на следующий день после приезда Вейцмана. По рассказу Жаботинского (в письме к Белле), у них состоялась дружеская беседа. "Предлагал мне работать вместе, и пр. Говорили очень мило. Конечно, ничего из этого не выйдет. Расстались с тем, чтобы снова побеседовать на днях. Несомненно, оба про это забудем" [643] .

Вейцман сообщил Белле, что Жаботинский "полон горечи, расстроен и изношен, теряет престиж" и что в Палестине ему действительно нечего делать [644] .

Ввиду их натянутых отношений чрезвычайно неправдоподобно, чтобы Жаботинский, близкие друзья которого были под впечатлением от его неуемной энергии и заметной жизнедеятельности, выбрал в поверенные Вейцмана и обсуждал с ним горечь, усталость и разочарование.

Они встретились еще в течение визита Вейцмана, но, как писал Жаботинский Белле, не частно и всегда при десятке людей вокруг. "Если он приехал с намерением поладить со мной, то не так за это взялся", — пишет Жаботинский в том же письме к Белле. Он позволяет себе предсказание: "И вообще, между нами стена, вероятно, никогда уже мы не помиримся по-настоящему" [645] .

Подход Вейцмана к Жаботинскому во время этого визита иллюстрирует верность ощущения Жаботинского. Они не виделись больше года. Правда, это был год острых разногласий о стратегии перед лицом пренебрежения военной администрации к Декларации Бальфура, откровенного антисемитизма чиновников и отсутствия вмешательства из Лондона. Существовало однако одно важное начинание, в котором они сотрудничали с 1915 года и по которому у них не было разногласий: необходимость существования Еврейского легиона.

Вейцман по-прежнему оказывал давление в Лондоне, чтобы создать план по его обеспечению. Жаботинский подталкивал английских друзей легиона в том же направлении. Но это, по всей видимости, не обсуждалось при встречах.

Был тут и частный аспект, который, надо полагать, тронул Вейцмана: возмутительный конец карьеры Жаботинского в легионе. Вейцман знал о происшедшем. Он знал о клеветническом отчете Уаллея, послужившем предлогом для насильственной демобилизации Жаботинского. Вейцман даже не выразил протест ни Военному отделу, ни Иностранному отделу. Мало того, он (как впоследствие писал Белле Жаботинский) "принял Уаллея как друга и пригласил его на завтрак" [646] .

Из замечаний и Вейцмана, и Жаботинского ясно, что Вера Вейцман и Белла хотели, чтобы Вейцман нашел возможность совместной работы с Жаботинским. Видимо, по этой причине следует еще одна короткая встреча, во время которой они разговаривают "очень мало". Вейцман туманно говорит о "совместной работе", и они вновь расстаются.

Вейцман сообщил Белле, что беседа была "неопределенной", и не упомянул о дальнейших планах [647] . Впоследствие в те два месяца, которые он провел в стране, он явно избегал встреч с Жаботинским.

Интригует вопрос, играла ли какую-то роль в отношениях между ними дружба с Беллой Берлин. Временами Вейцман писал ей одно и даже два-три письма в неделю, рассказывая в деталях о своей политической деятельности и возникающих проблемах, перемежая это выражениями глубокой привязанности. В одном из писем он заявляет, что считает ее одной из самых интересных и культурных женщин, которых он когда-либо встречал [648] .

Жаботинский тоже придерживался очень высокого мнения о ее уме (и о шарме и привлекательности, как он сообщил госпоже Жаботинской). Его письма к ней и Нине были более редкими, чем письма Вейцмана, его часто бранили за запоздалые ответы. Письма отражали исключительно особые отношения, сложившиеся со времени, когда сестры выхаживали его в 1918 году после ранения. Обычно он писал им раздельно, но иногда просил одну показать письмо другой. Но по меньшей мере одно письмо Белле не предназначалось для Нины. Из него ясно, что Белла была влюблена в него и что время от времени ее тоска прорывалась в письмах. Письмо, в котором Жаботинский сообщает ей о встрече с Вейцманом, начинается нехарактерно сердитым абзацем:

"Милый друг, давно вам не писал — думал совсем перестать писать. Причиной было одно ваше письмо из той категории, которую вы сами называете "глупой". Я не могу и не хочу больше получать такие письма, ни одной строчки. Я бунтовал против них, еще когда вы были здесь. Они ни к чему не ведут и никогда не поведут. Я вам это говорил. Но теперь я не могу примириться с самим фактом их получения. В этом есть что-то и от playing the game. Мой милый друг, это ультиматум. Не сердитесь на меня, но если вы мне пришлете еще раз письмо или строчку, которые я не хочу читать, я оборву переписку. Вы сами должны понять, что так нельзя. То ваше письмо было, конечно, censored EEF [649] в Палестине, и прочел его, несомненно, какой-нибудь отставной легионщик, знающий вас и меня. Я до сих пор злюсь, когда думаю об этом. Будьте хорошей девочкой и не принимайте близко к сердцу" [650] .

Вейцман и Жаботинский публично столкнулись лишь однажды в середине декабря на заседании Временного комитета. Здесь Вейцман и Усышкин, ставший председателем Сионистской комиссии, выразили согласие с требованием Жаботинского, чтобы коренным элементом сионистской политики стало продление жизни Еврейского легиона.

Но тут Жаботинский поднял другой вопрос — и пролил яркий свет на пропасть, разделившую его и Вейцмана в предшествующие полтора года. Здесь впервые разыгралось столкновение диаметрально противоположных взглядов и поистине самих характеров. Жаботинский предложил фундаментальную перемену в подходе сионистского руководства к еврейскому народу. Кардинально отличалось его видение существа гигантской задачи, стоявшей перед сионистским движением.

Беспрецедентные в истории бедствия евреев Восточной Европы вдохновляли его речь. Не ослабевая продолжались погромы; там образовалась открытая зона страдания. Жаботинский настаивал, чтобы сионистская программа по возрождению Палестины отражала необходимость спасти еврейство Восточной Европы, а центральный план воссоздания Палестины должен быть задуман и представлен как способ прекратить страдания в Европе.

"Вейцман утверждает, что необходимым условием для вашей работы является финансирование из Америки, но для отправки делегации в Америку этого недостаточно. Мы не единственные, требующие денег, это требование исходит и из Восточной Европы. Мы просим денег для строительства и созидания; с той стороны просят деньги во имя сочувствия, чтобы спасти массы людей от голода и холода. Если бы мы могли объединить эти две цели, если бы мы могли показать, что созидание поможет также и тем, кто взывает к состраданию, мы получили бы наши деньги в Америке. Для того, чтобы сдвинуть с места великую американскую махину, нужен план большого охвата. Мы можем выполнить лишь половину его, может быть, только четвертую часть, но вы завоюете веру народа".

Его призыв не был оригинальным. Он представлял собой проекцию первых принципов, на которых Герцль и Нордау основали движение: еврейское государство как разрешение еврейской проблемы. Тем не менее Усышкин и Вейцман были не согласны. Они воспринимали существующие факты как данность, которую нельзя изменить.

Вейцман заявил: "Мы не можем основывать нашу программу на несчастливых событиях в России. Не существует территориального плана, способного решить вопрос сегодняшнего состояния еврейского народа. Если бы мы могли создать такой план, подкрепленный фактами и убедительный в научном отношении, это могло бы стать основой пропаганды, как то предлагает Жаботинский. Но такой возможности у нас нет. В течение следующих трех лет иммиграция будет ограниченной. Даже если бы нам удалось довести ее до пятидесяти тысяч в год, это явилось бы малой долей тех, кто вынужден покинуть Россию. Я не могу прийти к публике и предложить великий план, если убежден, что не смогу провести его в жизнь. Мы должны честно заявить этим людям: наша программа мала, но мы способны осуществить ее". Он добавил: "Мы должны дать понять народу, что в будущем успех сионизма сделает подобные катастрофы невозможными".

Разница была огромной. В конце концов, денег пока что не имелось ни на какой план — маленький или большой. Их следовало лишь получить от людей, людей должно было убедить, сказав правду. Правда включала откровенное описание общего состояния еврейства, масштабы человеческой нужды, и обещание того, что сионистское движение готов напрячь все силы для облегчения этой нужды. Более того, замысел Жаботинского имел бы больше прав на американскую поддержку, так как перекликался с решением, принятым избранным сионистским руководством, которого добился Брандайз и его семья на встрече в Лондоне в августе.