Одна душа, много воплощений
Шрифт:
Эти ответы в значительной степени зависят от вашей свободной воли.
Это все равно, что залезать на дерево, на котором много разных веток и много вариантов выбора. В конце концов, вы доберетесь до верхушки дерева, но на это вам может потребоваться пять или десять жизней, а может быть и все тридцать. Сколько жизней потребуется на осуществление цели вашей души, если например, эта цель — научиться состраданию? Это будет зависеть от сделанного вами выбора. Таким образом, предназначение (дерево, прежде всего, относится к этой категории) и свобода воли сосуществуют.
Я не верю экстрасенсам, которые утверждают, например, что «вы встретите этого замечательного человека в 2008 году и вступите с ним в брак». Возможно, они действительно обладают экстрасенсорными способностями и навыками и не ошибаются в том, что вы встретите своего партнера в 2008 году, но только свободный выбор определит, останетесь вы с ним вместе на всю жизнь или нет. Вы делаете выбор, основываясь на своей интуиции, а не на том, что вам предсказывают.
Сейчас я приведу пример свободного выбора, сделанного человеком в настоящем, который изменит его будущие жизни. Это было достигнуто не без труда, поскольку решения, которые принимал этот человек в прежних жизнях, отразились на его настоящей жизни. Если бы у него не было возможности совершить путешествие в прошлое и понять, что с ним происходило, то я не знаю, сколько времени потребовалось бы ему, чтобы найти правильный путь.
Этого человека звали Джоном, и он погиб, но всей видимости, во время Великого Пожара в Лондоне. Он не помнил точной даты, но помнил лишь то, что был пожар, и что это был средневековый Лондон. Это трагическое событие оставило в нем след, который он носил в себе на протяжении последующих жизней.
Я об этом узнал не сразу. Как и в случае всех остальных пациентов, я посвятил первые сеансы обсуждению его настоящих проблем, пытаясь увидеть, не коренятся ли они в его детстве или в других аспектах его настоящей жизни. Затем было несколько регрессий, в которых мы получили весьма тусклые и расплывчатые образы, и только одна привела к яркому прошлому, но там не было пожара.
Первое, что он сообщил мне о себе — это то, что он богат. Обычно люди сначала сообщают свой возраст, где они живут, рассказывают о семейном положении и немного об истории своей семьи или о том, как они зарабатывают на жизнь. Но Джон начал не с этого. «Я — богатый человек» — сказал он, и замолчал, словно это была единственно нужная для меня информация.
Мне не терпелось сказать ему: «Богатство меня не интересует, и хвастаться им — не только плохая привычка, но и дурной вкус». Но я быстро понял, что он не хвастается, поскольку он сообщил об этом безо всякой радости и гордости. Словно богатство и было той проблемой, из-за которой он пришел ко мне.
Внешность Джона почти так же говорила об его богатстве, как и он сам. Ему было чуть за шестьдесят, и он походил на манекен со своими подтяжками лица, сшитыми но индивидуальному заказу рубашками, безупречным загаром, словно он постоянно отдыхал на Карибах (или посещал солярий), зубными отбеливателями, личным тренером, стрижками за 200 долларов и еженедельным маникюром. У меня создалось чувство, что если слегка стукнуть по нему молотком, то он развалится на кусочки, словно старый прогнивший дом, у которого на скорую руку отреставрировали фасад. Меня не удивило бы то, если бы я узнал, он был или до сих пор остается профессиональной моделью, хотя вряд ли он принадлежал к этой профессии. Но оказалось, что у него вообще не было профессии.
Он жил на Палм-Бич в особняке с двадцатью комнатами, слугами и гаражом на четыре машины. Его жена Лорен была из тех, чьи фотографии моя жена Кэрол видела не только на первых страницах Miami Herald, но также и в статьях о высшем обществе Флориды, которые печатаются в Vogue и Vanity Fair. У них был еще один дом на Барбадосе, квартира в Лондоне, временное пристанище в Ныо-Йорке. Кроме того, у них было двое детей — девятнадцатилетняя Стэси, которая училась на втором курсе университета Веллесли и, если верить Джону, пользовалась большой популярностью в обществе молодых людей, а также двадцатипятилетний Ральф, который заканчивал юридический факультет и рассчитывал получить место судьи в Верховном суде. Правда, Джон был не слишком оптимистично настроен по поводу шансов сына.
— А что вы можете рассказать о себе? — спросил я. — Ваши родители живы?
— Умерли. Мать восемь лет назад, а отец — десять.
— У вас с ними были хорошие отношения?
— В общем, да. Они вели активную светскую жизнь. Когда я был ребенком, меня воспитывали няньки, но мама с папой часто брали меня с собой в поездки. Лет с двенадцати они иногда позволяли мне ужинать с ними, когда приглашали гостей. Разумеется, когда мы были втроем, мы ужинали вместе, но такое случалось нечасто.
— А кто были эти гости?
— Естественно, их друзья, в основном, соседи. Когда они приходили на ужин, я тоже там присутствовал. После ужина они любили играть в бридж, но к тому времени меня укладывали спать. К нам также приходили гости, с которыми у родителей были деловые отношения. На таких ужинах мое присутствие строго воспрещалось. Отец называл себя «международным финансистом», хотя я тогда не знал, что это означает. У нас дома появлялись разные банкиры, даже заезжал свергнутый диктатор одной южноамериканской страны. Иногда у нас гостили европейские снобы. Однажды к нам заглянула сама Маргарет Тэтчер, — между прочим, очень кстати.
— Еще бы! Но для маленького мальчика не совсем кстати.
— Вообще ничего хорошего, — сказал Джон. — Я всегда чувствовал, что эти деловые люди гораздо важнее для отца, чем я.
— А для матери?
— Для нее отец был важнее меня.
Это было сказано с некоторым юмором, но я чувствовал, что за этим юмором скрывается боль. Его мать сосредотачивала свое внимание не на нем, а на отце.
— У вас есть братья и сестры?
— Я — единственный ребенок. У них не было времени на то, чтобы пренебрегать больше чем одним ребенком.
— А друзья детства?
— Десятки знакомых, но ни одного близкого друга. Мои родители устраивали для меня пышные дни рождения, куда мог прийти любой ребенок Флориды, но я быстро понял, что дети приходили туда не потому, что я был им близок, но из интереса, — чтобы вкусно поесть и покататься на пони. Даже мои школьные товарищи были только товарищами. Всех их тоже холили, лелеяли и пасли, не давая возможности поозорничать. Даже сейчас я испытываю зависть, когда слышу об уличных шайках и исправительных заведениях для несовершеннолетних. Сдается мне, что этим мальчишкам больше повезло, чем мне.
Я понял, что за его иронией скрываются глубокие раны. Тяжело быть «вещью» для родителей. Из записей, сделанных моим ассистентом, когда Джон записывался по телефону ко мне на прием, я узнал, что он давно не ощущает себя счастливым человеком, хотя к психотерапевтам ни разу не обращался. Тогда я решил поинтересоваться, какой особый случай побудил его обратиться ко мне.
— Значит, вы росли в одиночестве? — спросил я.
— Совершенно верно. Я был как гобелен на их стене, сотканный с великим мастерством, но являющийся не более чем украшением. — Тут он на мгновение задумался. — Тем не менее, я верю, что они по-своему любили меня.