Одна французская зима, которая ничего не изменила
Шрифт:
Алена читала и с уст ее, каждую минуту срывалось: «Вот дура, ну какая дура!»
Она узнавала себя в каждой строчке письма и плакала от осознания, что все ее мечты не просто треснули, а разрушились и рухнули, а потом еще и сгорели.
Она вернулась в квартиру и написала ей всего несколько строк.
«Если ты живешь свободой, если хочешь делать то, что тебе нравится, если ты веришь в искренние улыбки и рукопожатия, если любишь когда тебя окружают добрые и открытые люди, если солнце и тепло значит для тебя все, если каждую минуту своей жизни ты благодарна и счастлив а – оставайся на Бали».
Это все. Потом она поразмыслила еще и написала длинное письмо, в котором пронеслась вся ее жизнь с момента приезда, вся ее боль, мысли, сомнения и страхи, она не заметила, что наступила ночь, и в дверях зашуршал ключами Том. Алена быстро спрятала конверт и рванула ему на встречу, вцепилась в него всем телом, захватила сзади руками и уткнулась в мокрую от дождя куртку.
– Том, отпусти меня, – прошептала Алена, медленно сползая на колени, – если ты меня любишь, отпусти…
Он ошарашенно молчал. Он давно уже знал, что она бросила учить язык, что часами сидит в интернете, подыскивая себе билет на Бали, что тайно переписывается с друзьями из лагеря. Он знал как она ненавидит Францию и конечно готовил себя к тому, что в один день она исчезнет. Но он уже не представлял себе жизни без нее, да и какой в ней вообще был смысл, если не Алена. Там на Бали все случилось так быстро, и никто не думал, что курортный роман с его стороны перерастет во что-то огромное, настоящее, но увы не светлое. С тех пор как он покинул остров, и его, и ее жизнь больше походили на ад.
Когда он вернулся в Париж, чтобы оформить свой перевод на юг Франции и поговорить с родителями, ему и в голову не могло прийти, что все так закончится. В своих мечтах он планировал закончить факультет, устроиться на работу, взять кредит и купить достойное жилье. Они должны были пожениться и быть счастливыми, так как это положено во всех сказках. Но родители наотрез отказались помогать, они даже не захотели познакомиться с Аленой, приняв ее за какую-то аферистку, пожелавшую получить французский паспорт.
– Да кому он нужен, этот чертов паспорт, кричал на них Том, – чтобы всю жизнь платить бешеные налоги, чтобы жить как серая мышь, по тому что иначе во Франции нельзя, или чтобы, что? Что он дает?
Но родители не хотели ни слушать, ни понимать, и потеряв людей, на которых он так сильно надеялся, он продал свой мопед, установку и компьютер, и переехал в Ниццу, где на оставшиеся деньги удалось снять крошечную квартирку, после жизни на Бали, скорее напоминающую собачью конуру без отопления с окошками, но только для крупной собаки.
Том знал, что это ошарашит Алену, и что он дал ей совсем не то, что обещал на Бали, но искренне надеялся, что ситуация временная, и все образуется и вскоре они переедут. Но дни шли, из-за кризиса работы не было, да и к тому же работать было невозможно, так как учеба в университете занимала целые дни, а за прогулами следовали жесткие наказания и в конечном итоге отчисление. Все что ему подвернулось, это работа в арабском ресторане, где он наравне с нелегальными иммигрантами, таскал ящики с мусором, мыл полы и перебирал гнилые продукты. Работа была не очень прибыльная, но давала наличные деньги, которые не облагались зверским налогом и давали возможность покупать продукты и платить за аренду. Ему было невыносимо стыдно, что Алена начала тратить свои деньги, выплачивая за квартиру, но делать было нечего, выбора не было никакого, и его окутала ужасная депрессия. Он чувствовал себя бессильным, заурядным и слабым, но самое главное было то, что и Алена была о нем того же мнения.
К тому же одного взгляда на Алену было достаточно для того, чтобы понять, как она несчастлива тут. Он чуть не провалился под землю, когда мать Алены кинула на него взгляд полный ненависти. Том ничего не понял из короткой речи обращенной в его сторону, но было очевидно, что приятного ему ничего не сказали и сказать не могли, по той причине, что по сравнению с жизнью в России, Алена, предоставленная на его попечение, жила тут в нищенских и убогих условиях. Эту фразу он уловил из ее переписки с подружкой из лагеря, но к сожалению не успел прочитать до конца, так как вошедшая в комнату Алена, резко захлопнула компьютер. Позже он пытался взломать ее почту, но коды открыть не удалось и оставалось только гадать о том, что было в ее голове. Одно было ясно совершенно очевидно – скоро она уйдёт. И вот сейчас глядя на стоящую на коленях любимую женщину, которая умоляла его о свободе, он в сотый раз приготовился просить ее подождать еще немного.
– Нет, – закричала она, предвидя его слова, – я больше не хочу слушать про это, все о чем я хочу тебя спросить: скажи ты меня любишь или себя?
– Родная моя, сели бы ты знала, что ты значишь для меня, – Том сел рядом на пол, – когда я хотя бы на миг представляю себе жизнь без тебя, я не могу дышать. Что значит жизнь, если тебя в ней нет?
– Вот, – прошептала Алена, я именно про это и говорю, ты думаешь о себе, ты думаешь как плохо будет тебе, как ты будешь дышать, как ты будешь страдать и искать смысл в существовании. Но ты не думал каково мне, я не верю, что ты не видишь, то что происходит. Я несчастлива Том… Я тоже люблю тебя, ты стал мне дорог… и ты дал мне много счастья и тепла. Но все это, эта твоя страна, люди, язык, ваши повадки – все это не мое! Не мое, не мое, не мое. Вы мне все чужие!
– Но ты живешь не с ними, а со мной, – закричал Том.
– Я живу с тобой, но тебя нет, у тебя учеба, работа, твои французские друзья, которые мне противны до рвоты. И я понимаю, что никогда, слышишь никогда не стану частью всего этого! это не мое, – шептала она в бреду.
– Ты даже не делала попытки полюбить все это, – сказал Том.
– Нельзя сделать попытку кого-то любить, это любовь Том, она либо есть, либо нет!
– Так значит ты меня не любишь, – чуть не рыдая пролепетал он… Ведь ты хочешь сбежать от меня всего лишь из-за какой-то страны, да наплевать на нее. А как же живут люди на севере, в вашей как ее там Сибири? Или еще в какой-нибудь жопе, типа Техаса. Там что нет любви, они же не бегают по свету в поисках тепла. А возьми какое-нибудь Никарагуа, там…
– Том, – перебила его Алена, – они там родились. Ты бы тоже ни единой секунды не смог прожить в России. Там все против человека и человеческой логики. Но я там жила, и влюблялась и дружила, потому., что я там родилась. И даже я тем не менее сбежала оттуда. Но тут все чужое, не мое, мне все тут не нравится. Я ушла от того что ненавижу и переехала на Бали, но вернулась опять к тому же. Зачем мне тогда надо было менять свою жизнь я тебя спрашиваю? У меня была престижная работа, машина, дом, родители, какие никакие друзья и любовники, отношения, и все она говорили по русски! Но тут у меня пустота и непонимание. И самое страшное, что я не вижу никакого будущего. На Бали живешь без этого самого пресловутого будущего, но живешь одним днем, не думая о завтра. Потому что завтра нет. Есть сейчас где ты счастлив, и каждая секунда приносит радость, радость ОТ ТЕПЛА, СОЛНЦА, ЗАПАХОВ, ОТ ПУСТЫХ РАЗГОВОРОВ, ОТ УЛЫБОК ЧУЖИХ ЛЮДЕЙ. Я хочу наслаждаться своим временем на этой земле, а не быть подчиненной законом ни вашей, ни свой цивилизации, ни вообще никакой цивилизации. Я жить хочу здесь и сейчас! ты понимаешь? – почти кричала она. Я хочу свободы. Свободы от законов и правил! Я хочу по совести, по человечески жить! И если все мои доводы о любви и свободе не кажутся убедительными, то я скажу тебе тогда, что в конце концов, я замерзла тут! Черт побери, батареи стоят даже на Аляске! А у вас в такой модной и престижной Франции их нет!
И Том уже не слышал в ее голосе ни капли любви, а только слепую ненависть и ярость.
– Я вижу, что ты все равно уйдешь. Я только прошу тебя остаться до лета. Я почему-то веру, что все наладится, – он говорил нервно бросая короткие четкие фразы не глядя в ее сторону и почти не дыша. – Дай мне время до лета. В июле мы переедем на море. Ты увидишь, наконец, красоту и тепло. Я буду стараться. Только останься… до лета.
Алена сидела не шелохнувшись. Она почти уже выиграла этот нескончаемый спор и получила разрешение на отъезд. Но Том, ее родной Том пустил в ход запрещенный прием. Он просто по человечески просил ее, и отказать не было сил. Она наверное еще любила его, или жила воспоминаниями о той далекой любви, случившейся на Бали, или жалела его, но как бы там не было, она уважала его чувства и тихо прошептала:
– Да, до лета и точка.
Потом они наконец поднялись с ледяного пола и поплелись на кухню, чтобы согреться чаем.
Письмо Светке, Алена отправлять не стала, в конце концов жизнь каждого из нас в наших руках, и кто знает как сложится она у Ленки, ведь может все то, что противно и ненавистно Алене, в самый раз для кого-то другого.
Тут, на юге Франции она встречала много русских, переехавших сюда и оставшихся тут разными путями: через замужество, работу или вообще нелегально. Примечательно было то, что все они были, или по крайней мере, выглядели совершенно несчастными людьми, но никто из них, ни один не признавал этого и не хотел вернуться в Россию. Их лица были всегда печально задумчивы, выражали недовольство и иногда демонстрировали плохо натянутую, слабую улыбку, полную какой-то грусти. Никто не смеялся, не хохотал, как это было на Бали, не заходился задорным здоровым смехом, от которого тряслась грудная клетка, и текли слезы радости.