Чтение онлайн

Причина, по словам Милы, оказалась абсурдной и жестокой.

В младших классах большая часть учеников ходила в бассейн после уроков. Я не умела плавать, и как-то на дополнительном занятии и упала в ту часть бассейна, где было глубоко. Я начала захлебываться водой. Тренером была железная леди в возрасте, которая явно не любила детей. Она стояла и смотрела, а помочь велела тогда мне Дэну. Дэн с минуту колебался, пока я пыталась ухватиться за стену и не утонуть. Потом Дэн протянул мне все-таки руку. Это случай я помнила всегда, но не знала, что было после. А то, что случилось потом, и повлияло на отношение Дэна ко мне.

– Его начали нещадно гнобить, – рассказала мне тогда Мила. – Спасти тебе жизнь у нас в классе было позором. Ты было кем-то вроде уродца, и помогать тебе было запрещено. И Дэну за то досталось. Поэтому он возненавидел тебя.

– Мне жаль, Мия, что ты столкнулась плотно с детским эгоизмом, – говорите вы, выслушав первую часть рассказа девушки. – Но, увы, такое бывает часто.

– Да, это еще поверхностный рассказ, – отвечает вам Мия. – До сих пор не понимаю, чем же я была всем так отвратительна. Плохо, что я поздно научилась стоять за себя. Хотя это до сих пор под сомнением, – Мия улыбается и делает глоток из своего стакана и продолжает:

– В девятом классе среди мальчишек появилась странная мода – подходить к самой некрасивой по мнению остальных в классе девочке и звать ее в кино, а когда та, наивности ввиду соглашалась, весь класс истошно смеялся. В моем классе такой девочкой была я. Их смех до сих пор стоит в моих ушах, хотя прошло двенадцать лет. А на день святого Валентина один из мальчишек принес 15 роз (у нас в классе было 17 девочек). Он принес 15, потому что одна девочка уже неделю болела, а еще одна часто прогуливала. Представьте себе, именно в тот день они тоже пришли. Этот парень раздал 14 роз, и у него осталась пятнадцатая. И остались три девочки без розы: я, моя будущая подруга Мила и еще одна тихоня класса. Я помню, как он сидел на уроке физики размышлял, кому из нас ее подарить. Было видно, он хотел выглядеть джентльменом в глазах всего класса, но прогадал с расчетом. Он размышлял достаточно долго и в итоге подарил розу тихоне. И мне тогда казалось, что на меня смотрят как на неудачницу года. К чему я веду? А я веду к тому, что я не было уродцем на самом деле. Я позволила им себя такой сделать. Моим главными воспитателями стали не мама и папа, как у других детей, а жестокость чужих и время.

– Но твоя мать, – выслушав Мию, вспоминаете вы. – Она же вырастила тебя, содержала. И воспитала же в тебе человека.

– Да. Человека, который вышел в этот мир сломанным. Человеком, которым она не гордится. Я старалась ей помогать. Черт возьми, еще будучи подростком я пошла работать летом на уборку школьных помещений и прочего, чтобы помочь ей с деньгами. В последнем году учебы в школе я начала работать частным репетитором по математике, выдавая себя за студентку педагогического института, чтобы начать что-то копить для себя. В 18 лет я уже работала официанткой. Но чем старше я становилась, чем расплывчатее становился детский образ моего идола – мамы. Превращался этот образ постепенно в усталую женщину, которая была недовольна своей жизнью, и хотела, чтобы хотя бы дети были под ее контролем. Я не смогла быть под ее контролем, и поэтому стала злодейкой и грешницей. А вот Алек, мой младший брат, был в ее глазах праведником, хотя в семь лет уже мог на словах послать мать, но та этого будто бы не слышала.

– Мия, – вы прерываете монолог девушки. – Но так часто бывает, старшему ребенку в семье кажется, что младшего больше любят, ему больше позволяется.

– Может быть, – сухо отвечает Мия. – И вы правы, моему брату также больше позволялось.

Однажды, когда ему было 11 лет, он соорудил деревянный арбалет из длинных острых шпажек для приготовления люля-кебаба, позаимствовав их на кухне у мамы. Он игрался, будто тренируясь стрелять из мини-арбалета. Я в этот момент сидела на диване нашей с ним общей небольшой комнаты и делала какую-то домашнюю работу на компьютере. Алек, в чем нет удивительного, мишенью выбрал меня, или даже мои глаза. В тот момент я этого не знала, просто не заметила. И вот, в какой-то момент в сантиметре от моего глаза в мою переносицу вонзилось что-то острое, после этого я почувствовала боль, закрыла лицо руками и стала кричать. Я чувствовала, как по моим рукам течет много крови. На мой крик в комнату влетела наша мама.

– Что случилось? Алек, Мия?! – услышала я ее взволнованный голос.

– Мам, – я пыталась не смотреть на свои окровавленные руки и говорила сквозь всхлипы. – Алек… Он попал в меня чем-то острым, мне больно.

Моя мама подбежала ко мне и выхватила мои руки, тем самым открыв мое лицо. Затем облегченно вздохнула.

– Слава богу, не в глаз. А то было рядом.

Ее слова немного успокоили меня. В конце концов, в этом было проявление заботы.

– Слава богу, не в глаз, – повторила моя мать еще раз, на этот раз поворачиваясь к моему брату. – А то лишил бы сестру глаза, ходил бы с тяжестью этого греха на душе всю жизнь, Алек! Будь аккуратнее в следующий раз, – с этими словами она развернулась и пошла за льдом на кухню.

Не знаю, почему, но я запомнила этот момент. Ее заботил больше «камень на душе» моего брата.

***

В бар заходит женщина. Она бедно одето, и, вероятно, зашла сюда не потратить последние деньги на выпивку. Он громко разговаривает по телефону.

– Побойся Бога, Карл! Это были последние мои деньги! Ты их все растратил на свои пьянки! Бессовестный ублюдок! Будь проклят тот день, когда я вышла за тебя!.. А, что? Даже не смей! Ребёнку надо идти в школу! Найди деньги до четверга, или я… Не смей мне угрожать! И знаешь… Не перебивай меня, черт возьми! Я сейчас пришла уже на работу и не хочу даже думать о том, где ты и что сейчас делаешь!

Женщина яростно швыряет телефон в свою сумку. Её руки дрожат и на глазах слёзы.

– Маргарита, – бармен тихим голосом обращается к ней. – Начальство не любит, когда ты кричишь на весь зал, устраивая очередные разборки по телефону со своим мужем.

Поджав губу и не сказав ни слова, Маргарита бросает на него холодный взгляд и идет в сторону двери с табличкой «вход для персонала».

– Твоя сменщица уже ждет тебя, и домывает последнюю партию посуды. Скажи ей спасибо, что она, несмотря на твоё опоздание, не оставляет тебе ничего, – вслед говорит ей бармен.

Неожиданно Маргарита оборачивается.

– Я должна быть за это вам благодарна? – повышенным тоном, и плохо сдерживая комок слёз, спрашивает она. – За что? За то, что батрачу на вас за копейки? За то, что выслушаю все ваши: «Маргарита, ты здесь не домыла блевотину очередного алкаша», «На стакане остались очередные сопли», и «в туалете кто-то не убрал за собой остатки спермы»? Я мечтала стать гимнасткой в юности, тренировалась, тренировалась, была лучшей в группе, а теперь… У меня нет ничего, кроме зависимого мужа-алкоголика и голодного ребенка. Еще работы посудомойкой и уборщицей одновременно за зарплату дворника… За что мне это всё?! В чём я так согрешила?

Бармен, ровно, как и парочка посетителей, которые были близко, включая вас и Мию, молча слушают монолог несчастной женщины. Когда она останавливается перевести дыхание, бармен подходит к ней и кладет руку на плечо.

– Твое счастье, что никто кроме меня из персонала это не видел и не слышал. И пока начальство по камерам не увидело, что ты стоишь тут и болтаешь, хотя твоя смена началась 15 минут назад. Маргарита, успокойся и иди работай.

– Но за что Бог так со мной?

– Его нет, – равнодушно отвечает бармен в ответ. – Но ты обязательно помолись, а то вдруг он дарует тебе этот миллион, ты выкупишь этот бар, уедешь на Бали…

Маргарита багровеет.

– Побойся…

– …Бога. Да, да, ты недавно это говорила своему мужу. Иди работай, или увольняйся уже. Мне надоело тебя вечно прикрывать.

Всхлипывая, Маргарита смиренно идет в сторону кухни.

– Моя мама, к слову, была верующей. – Мия задумчиво смотрит ей вслед и вертит коктейльную соломинку в руках. – Мои родственники в Польше, откуда приехала моя мать, тоже были верующими. А я – нет. Знаете, почему?

– Хм, – легкая усмешка появляется на вашем лице. – Сейчас это модно: Атеизм, Агностицизм, Итсизм… С развитием науки и технологий у людей стало меньше «чудес». Многим вещам появилось рациональное объяснение.