Чтение онлайн

— Я живу в “Ягодках”, — сообщила я.

“Ягодками” в нашем городе назывался длинный девятиэтажный дом, строение которого напоминало букву “Г”. Вся его боковая сторона была покрыта изображениями малины и чёрной смородины, а средний подъезд, располагающийся в том месте, где образуется прямой угол, от самой двери и до крыши был усеян маленькими клубничными горстями. По иронии судьбы, в этом подъезде жила я — человек, для которого клубника — единственный в мире аллерген.

— Только не говори мне, что салют ты смотришь из окна, — Никита перестал играть и повернул голову на меня. Я кивнула, и тогда его лицо вытянулось так сильно, что мне на мгновение показалось, что он разбил бы об мою голову фортепиано, если бы это было возможно. — Но жизнь. В буквальном смысле. Пролетает мимо тебя. Со скоростью сапсана “Санкт—Петербург — Москва”, — отчеканил Никита с суровой интонацией учителя, которого подвёл его собственный ученик.

— Жизнь. Не ограничивается. Просмотром. Дурацкого салюта, — спародировала я.

— Дело не в салюте, Рит, — Никита повернулся ко мне всем корпусом. — А в том, что ты вообще ничем не интересуешься, похоже, кроме учебников.

Я бы обиделась на его слова, если бы это не делало меня глупой. Больше всего на свете я ненавидела выглядеть глупой.

— Ты меня совсем не знаешь, — я попыталась добавить в голос как можно больше равнодушия, но, кажется, вышло только хуже — Никитины брови сдвинулись к переносице.

— Хоть кто—нибудь на этой чёртовой планете вообще тебя знает?

— Нет, — ответила я слишком быстро даже для самой себя. А затем, немного помолчав, добавила: — Даже я.

Кажется, пытаясь не выглядеть глупой, я стала выглядеть жалкой.

— Ты мне Яна напоминаешь, — заговорил Никита, когда снова уставился в клавиши. Он попытался наиграть что—то другое, но его пальцы соскальзывали не туда, и я видела, как он беззвучно ругался. — Мы с Семёном до сих пор не знаем, когда у него день рождения.

Я почесала кончик носа. С Никитой было сложно не согласиться — пожалуй, единственным во всей стране, кроме меня и президента, кто пытался скрыть от людей свою личную жизнь всеми возможными способами, был Ян Биленштейн. Его родители никогда не приходили на родительские собрания, да и вообще, они были не из тех людей, кого можно было случайно встретить на улице. Сам он всё время молчал и лишь хмурил брови, заставляя тем самым всех девчонок в радиусе километра терять сознание.

— Это странно, — протянула я.

— Ещё бы! Он ведь, всё—таки, еврей! Неужели тот факт, что он не получает бесплатные подарки раз в год, его не удручает?

Я пожала плечами. Спустя несколько мгновений до меня дошёл весь смысл шутки, и я рассмеялась, хотя осадок от этого короткого и скомканного диалога, основанного на том, что была бы у меня возможность, я бы отправилась отшельничать в лес, толстым слоем осел на моей гордости. Я никогда не воспринимала себя как человека, скрытного по причине нелюдимости. Просто собственное общество всегда было для меня способом обрести спокойствие. В каком—то смысле, я была якорем гармонии для самой себя.

— Но мне Ян всё равно нравится. Он хороший друг, и я точно знаю, что всегда могу положиться на него. В конце концов, для девчачьих разговоров у меня есть Сёма.

Ещё Никита рассказал, что Семён достаточно преуспел в спорте для своих ста шестидесяти девяти сантиметров в холке. Лёгкая атлетика и волейбол давались ему проще простого, а вот учёба не давалась совсем. Об этом я была осведомлена и без Никитиного упоминания — Сёма со своей фамилией на “О” не был последним в списке по журналу, но был таковым в рейтинге успеваемости. Кажется, с самого пятого класса.

— Его в школе держат только потому, что кому—то надо участвовать в областных соревнованиях по бегу. Мы с Яном делаем за него домашку, — Никита на мгновение поднял голову, словно что—то вспомнил, а затем перевёл взгляд на меня и улыбнулся. — Разумеется, учителя в курсе. И они не против. Сейчас ему, главное, экзамены сдать. Поступление в университет физической культуры и спорта у него уже в кармане.

— Здорово, — сказала я. Мне нравилось слушать, с каким восхищением Никита рассказывал о своих друзьях. — Здорово. — Повторила я.

Молчание никогда меня не напрягало — я могла сутками делать вид, словно меня больше интересует строение плитки на полу или размер кутикулы на указательном пальце, чем светские беседы с кем бы то ни было. Но в тот момент, сидя на парте и слушая Никиту, мне вдруг захотелось узнать о нём побольше. И я, немного помолчав, поразмыслив и проанализировав возможные вопросы, спросила:

— Какой твой любимый фильм?

Никита смотрел на меня в упор, немного прищурившись словно пытаясь понять, шучу я или нет (хотя, понятное было дело, что нет). Он склонил голову немного вбок, и лишь только после ещё одной многозначительной паузы ответил:

— Лучше спроси меня, какой мой любимый киношный герой.

— Эм. Какой … — я вздохнула, — … твой любимый киношный герой?

— Хм. Сложно сказать.

На этом Никита замолчал. Он в буквальном смысле прикусил язык и принялся листать ноты, стоящие на пюпитре. Я непонимающе развела руками.

— И что это значит?

— Это значит, что мне сложно сказать, — отозвался Никита. На его губах играла улыбка. — Просто этот вопрос, с моей точки зрения, более правильный. Ведь мне может не нравиться фильм, верно? Я могу разносить сюжет в пух и прах, плеваться при виде декораций и накрывать уши ладонями, лишь бы только не слушать отвратительно составленные диалоги, и при этом испытывать такую бешеную симпатию к одному из героев, что буду смотреть, — Никита поднял вверх указательный палец, — а может даже и пересматривать этот фильм.

Я кивнула со знанием дела, хоть и с трудом могла согласиться с данной точкой зрения.

— Не знаю, в общем, — протянул Никита.

— Ладно, проехали.

— Это сложно так с ходу сказать.

— Я поняла тебя. Закрыли тему.

Никита снова перевёл взгляд на меня и ухмыльнулся. Мне начинала надоедать эта игра — каждый раз, когда я говорила что—то, или же когда в нашем разговоре повисала пауза, он смотрел на меня как на маленькую девочку и кривил губы в ухмылке. Он делал это не со злобой или чувством превосходства, скорее, совершенно наоборот, но всё равно мне хотелось вмазать ему по лицу нотной тетрадью.

— А у тебя есть любимый фильм?

— Ага, — ответила я, а потом, после некоторого колебания, добавила: — “Отец невесты”, часть вторая. И это очень забавно, потому что у меня нет отца. То есть, он, конечно, есть, просто он бросил нас с мамой и сейчас живёт заграницей. Мама говорит, что где—то между Грецией и Преисподней.

Мама со всеми была немного груба, но отец был единственным, кого она действительно ненавидела всеми фибрами души. К слову, в этом и состояла главная моя проблема: я была слишком на него похожа. Я часто слышала, как она разговаривала об этом со своим дружком: “Этот её отцовский характер сводит меня с ума!” — она орала во весь голос, хоть и наверняка не хотела, чтобы я это слышала.